Книга Верь/не верь, страница 98 – Инна Борисова

— Так мне Кургину в ножки поклониться за спасение чудесное? – Ярость, только было угасшая, разгорается с новой силой.

— Красным кланяться не с руки, но ты ж у нас теперь никто, так что можешь. Я никому не скажу. Да не скаль ты зубы, шакаленок, шучу я.

— А че ты за наркотики так залупился? Открой тайну, а то в вашей масти половина колется, а я никак понять не могу, почему Линдград у нас стал оплотом чистых вен.

Отец долго молчит, глядя на него безучастно.

— Когда в Соликамске была ломка черных, половина из них подписали отречение, потому что были наркоманами. Дурь тебя в животное превращает. Ты же знаешь. Нет страшнее участи, чем оказаться там.

Глеб закусывает губу, воздух становится горячим – трудно дышать. Ему кажется, что под больницей рванула граната, пространство завибрировало на несколько секунд. О Соликамске говорили шепотом, никто ничего на его уровне наверняка не знал, но боялись все.

— Ты был в Соликамске?

Вопрос повисает в воздухе афтершоком после землетрясения, Глеб понимает, что трясет его самого. Даже от мысли. Он бы там вскрылся. Сразу, без выяснения всех нюансов. Отец выходит молча, не попрощавшись. Глеб еще долго сидит в тишине, пялится на закрытую дверь, не мигая. Да. Дела.

Дни тянутся медленно, к нему продолжает захаживать Кузьпелев с апельсинами, все еще злится, но как будто бы меньше. Забегал взволнованный Черносвитов, нагруженный котлетками для них с Алиной, ну точно бабка-буфетчица. Разок приходил Толян, жаловался на Гришу и свою тяжелую жизнь, по секрету сказал, что у них с Катькой все налаживаться начало. Оно и хорошо. Толику баба нужна, холостяцкая жизнь его расхолаживает.

От отца никаких новостей. Может, к лучшему, разговор оставил горькое ощущение в душе и на языке. Он ведь и правда ничего о нем не знает и, пожалуй, не пытается узнать. Даже не может определиться, хочет ли. Ранним мартовским утром, аккурат после укола, он берет свои костыли и вываливается в коридор в надежде расходиться и доковылять до курилки внизу. Перед этим ему минут десять мерещилось, что он в комнате не один, что кто-то ходит туда-сюда, аккуратный, почти кошачий шаг. Нужно отдохнуть.

Путь его лежит через женское отделение, Глеб не отказывает себе в удовольствии сунуть нос в каждую палату в поисках Алины. Отегова обнаруживается в одной из палат, гордо восседающая на кровати с перебинтованной ногой и что-то втирающая бедным соседкам.

— Привет, бандитка! – Глеб расплывается в радостной лыбе, Алинка аж взвизгивает от радости, но побежать и обнять не может: нога еще не зажила. – Погнали туберкулез зарабатывать, а то ты больно довольная.

Глеб тактично прикрывает хлипкую больничную дверь, позволяя ей одеться, и стреляет глазами в молодых медсестричек, те даже не хихикают, только морщат нос. Ну да. Он же теперь никто, об этом весь город знает. Отегова вываливается в распахнутой шубе и на костылях, похожая на огромную ворону.

— Че, тебе две ноги прострелили али все три? Я ушами стригла, пока санитарки шушукались.

— А ты проверь, раз такая борзая. Тебя как на разборки-то занесло?

— Я с молодым человеком была. – Она задирает нос. – А ты?

— Со старым. Меня мусора взяли. – Они останавливаются у лестницы, которая теперь кажется непреодолимым препятствием. Придется по старинке в туалете. Они заворачивают в мужской, где накурено достаточно, чтоб не переживать, что за это могут наругать. Глеб подкуривается первым и передает Отеговой зажигалку.