Книга Верь/не верь, страница 70 – Инна Борисова

Может, и нет там ничего за пределами города. Сплошная звенящая пустота, а это последний оплот жизни в ледяном космосе, наполненный хрущевками и глупыми земными заботами. Все просто делают вид, что не замечают тьму, которая плотным кольцом сковывает город, сжимаясь все сильнее с каждым днем, а судьба самого Глеба – в это небытие кануть. Как отец.

Он часто представлял отца. Фотографии не забрал из материнского дома, хотя та, выцветшая, где отец держит его на руках и улыбается, давно отпечаталась под веками, закроешь глаза – и вот он. Нос такой характерный, с горбинкой, светлая широкая белозубая улыбка. Цвет глаз там не видно, а мать не спешила рассказывать, но Глеб почему-то представлял себе серые. Как пасмурное небо или крыло истребителя, на котором он улетел в пустоту.

Самолетик отправляется обратно, в руку ложатся холодные бусины. Жемчужное ожерелье Евы. Она его очень ценила, считала настоящим сокровищем, а Глеб даже не был уверен, что жемчуг настоящий. Ева заменила ему мать, сестру и любовницу в одном флаконе, научила доставлять удовольствие женщинам и не вести себя как отморозок. Он бы на ней женился и срать, кто там что скажет, только ее нашел какой-то авторитет и голову размозжил. Глеб так и не узнал, кто это был, хотя три года прошло. А теперь уже неважно. Все женщины после нее слились в одно сплошное подобие, он этого даже не скрывал. Потому и сбегали, не выдержав спокойного равнодушия. Толик Лебедев всегда говорил, что бабе ласка нужна, а какая уж тут ласка, если все не то. Не екает больше ничего, только горечь остается. Он и в наркоту залез, чтоб Ева проституцию бросила, хотел позволить ей жить как хочется.

Увы.

Бусы отправляются на привычное место, кончики пальцев касаются фотокарточки, но он не решается ее достать. От матери себе ничего не оставил, а это… Глеб прикрывает глаза, стараясь отогнать от себя воспоминания и не в состоянии одернуть руку, стоит только позволить себе провалиться, и назад пути уже не будет.

Дверь оглушительно хлопает, он поспешно закрывает ящик.

— Не спишь? – У Гриши рожа слишком довольная. – Че, думаешь о судьбах мира сего?

— Держи карман шире. – Глеб криво усмехается. – Готовлюсь. У нас через неделю пахан приедет, я думаю, как бы спокойствие поддерживать на это время. Сам понимаешь, бандитские дела. – Он поднимает ладони и потряхивает ими, изображая из себя дирижера криминального оркестра. – Кто, если не я?

Гриша удаляется на кухню, гремит чайником. Может, ну его на хер и просто нажраться? Чтоб мысли эти дрянные в голове не роились. Глеб прикрывает дверь и падает на кровать, решив, что подумает об этом утром. Достаточно на сегодня впечатлений.

– Ты чего испугался? – Знакомое лицо со шрамом. – Не надо смерти бояться, все мы смертны. А мертвые живы даже больше, чем вы.

Глеб оглядывается. На этот раз никакой ритуалки, вокруг привычная квартира в состоянии перманентного ремонта. Он хочет закричать, но изо рта вырывается лишь хрип.

– Да тихо ты, тихо. Не нервничай. – Парень садится в его кресло, скрестив руки на груди. – К лету будешь наш. Но ты подумай, как тебе повезло: обычно ж никого не предупреждают, а тебе такие почести. Там участочек есть, совсем рядом с Евой, я его для тебя берег. Соседи все смирные, нервы мотать не будут, голову делать тоже. Я бы на твоем месте не отказывался от такого предложения, это ж как в лотерею выиграть. Но преемник должен быть достойный, чтоб потом краснеть не пришлось. И с женой, а то одному работы слишком много. Сдюжишь?

Протягивает Глебу руку, ободряюще улыбаясь. Гробовецкий вжимается в подушку, не в силах встать, ноги словно к простыне приросли.

– И с жизненным опытом нормальным, чтоб без проблем было. А? Че молчишь?

– Я и не молчу, – цедит сквозь зубы. – Я не буду никого искать.

– Как же не будешь, если будешь. Скоро все помрете, а почести одному тебе. Ты же любишь особенным быть, разве нет?

Глеб мотает головой, пытаясь вырваться из собственного сна, но ничего не происходит. Его хватают за руку и крепко сжимают.

– Вот, вот и договорились. Всех пристроим. Гроб у тебя красивый будет, костюмчик я уже подобрал, формалином накачаем… Как новенький ляжешь. Никто и не поймет, что ты помер. Будешь жив вечно в памяти, как дедушка Ленин. И самолетик твой вместе с тобой похороним, и бусики, даже фотографию под подушку положу, мамой клянусь.

– Гроб разве важен, когда помрешь. Похер уже. – Глеб с трудом вырывает руку, вылупившись на собственные почерневшие скрюченные пальцы.

– Гроб важен. И при жизни, и после смерти. А тебе особенно.