Книга Верь/не верь, страница 66 – Инна Борисова

Ему бы, может, и хотелось покаяться Кузьпелеву, тот бы прикрыл. Стыдно. Вроде понятная рамка – не приемлет Андрей Палыч в городе наркотики, принципиальный он, видите ли, вот и валят все на ментов. Да только у Тероева самого ни хрена нет, вся эта блатная романтика Глебу совсем не нравится. Ему хочется маленький домик на берегу океана, бабу с ногами от ушей и бабок, чтоб особо напрягаться не нужно было, а не однушку с голыми стенами и матрасом, или где там Тероев живет. Он в гостях не был, может только воображать.

— Я ставлю на мусоров, ты же знаешь. – Глеб пожимает плечами. – Кто еще мимо нас может в город таскать.

— Да вот я тоже. – Серега скребет отросшими ногтями ежик на голове. – Сука, вот же бляди продажные, за деньги народ травить готовы. Ко мне старуха с пятого дома недавно приходила, жаловалась, что сын колется. Из дома телевизор и цацки ее вынес, падла, просила разобраться, а как я разберусь? Я ему в бубен дам, а он меня потом прирежет в подворотне, это ж не люди. Животные. Ему бабку содержать надо, а он ее на дно тянет.

Глеб снова кивает. Спорить с Кузьпелевым он не собирался, свое мнение держа при себе. Да и кто сейчас наркоманов жалеет? Вроде животные, а вроде больные. Шизофреников же никто в животные не записывает, но это все лирика. Если копнуть глубже, то каждый такой болящий для Глеба превращается в бумажку, которую он спрячет в свой схрон под полом. И не екает ничего, ну превращаются они в мумий, так мумии и в Египте были.

— Да, жалко. Тероев че говорит?

— А че ему сказать? Ищите, говорит. Он обмолвился, что блатной какой-то нагрянет, будет шмонать, вежливо просил все хвосты подчистить. В России же всегда так, траву перед прибытием генерала красить принято, а мы вот дилеров крошим. Тебе-то похуй, ты ж у нас смотрящий. – Он кривится. – Пожурят, и все, Тероев же тебя не просто так при себе держит.

Глеб считает это скорее плюсом. Тероев на него обратил внимание какое-то время назад, он тогда со шпаной бегал на пару с Лебедевым. Толик, правда, быстро слился со всех криминальных тем, а Глебу-то что. Уже сидел, не страшно. А в смотрящие его торжественно повысили за то, как на разборках себя проявил. Да, жестко, да, кроваво, но никто ж не умер. Палыч и квартирку для вписки предоставил, вроде как живи и кайфуй. Только квартирка, вообще-то, дрянь, и Глебу мало. Глебу всегда мало.

— Ты же знаешь, что я не в курсе, на хер он за меня вписывается. Я ему не родственник. Его племянничек вон в ларьке работает и бухгалтерию тихо сводит, он его так не выгораживает, как меня.

— Может, это он твой папаша. – Кузьпелев хихикает. – Да не залупайся, я помню, как ты мне про страшное предсказание Толиковой бабки рассказывал. Он сам тебя найде-е-ет. – Серега делает басовитый голос, выпучив глаза.

— По возрасту не подходит. Папаше сейчас было бы далеко за сорок, а Тероев, какой бы он джентльмен удачи ни был, не мог заделать меня в три года. Да и живой он пока, в отличие от папаши.

Тероев на пьяную лавочку называл Глеба киником. Глеб этим званием гордился, хоть и не понимал. Тероев часто использовал в своей речи довольно заумные термины, которым никто значения не придавал. Ну с прибабахом у них начальник, человек-то хороший. Гордился этим званием Глеб не очень долго, через некоторое время узнав, что Андрей Палыч использует слово «киник» как синоним к слову «долбоеб».