Книга Верь/не верь, страница 63 – Инна Борисова

— Я с тобой. – Кургин, твою мать, ну ты-то куда лезешь? Гриша кивает, сил спорить сейчас у него нет. – Кать, возьми ключи.

Черносвитов заканчивает с могилой, втыкает лопату в землю и молча уходит к церкви. Ему сейчас одному нужно побыть, Гриша достоверно знает это свойство его характера, если сейчас тронуть – потом только хуже будет. Чумбоева с боем отбирает свою папку и удаляется вслед за Черносвитовым, Гриша с майором остаются на кладбище одни. Снова.

— Скажешь, что происходит? – Майор садится рядом, пялится на след, пытаясь строить из себя великого охотоведа. Получается дерьмово. – Только не говори, что ты с медведями общаешься.

— Нет. Пойдем-ка… – Вскакивает, белозубо улыбаясь. Завтра он снова возненавидит себя, Кургина, весь мир, а сегодня можно представить, что ничего не произошло и он снова помогает отделу расследовать дела пропавших. Следы ведут в глубь кладбища, петляют между могил, обрываясь ближе к лесу. Гриша останавливается, вертит головой, как ищейка, втягивает воздух носом.

— Смотри, дальше птичьи. – Антон недоуменно оборачивается. – Так и должно быть?

— Да. – Гриша перекидывает ногу через оградку, ступает аккуратно, чтоб не затоптать. Вороньи следы ведут в лес, за ночь намело достаточно снега. У корней ближайшего дерева виднеется что-то темное. Гриша останавливается, присмотревшись, а потом закрывает рукой рот от резко подступившей тошноты. Под осиной лежит поповская голова. Белесые глаза смотрят в пустоту, шея разорвана косыми укусами мощных зубов.

— Это что? – шепчет Антон, подходя ближе.

— Это кто. – Гриша разворачивается на сто восемьдесят. – Пойдем отсюда. Нашли и нашли, лучше иди вон, отчет пиши. Мне еще мотик отдать надо и Черносвитова отпоить. Ему бы выходной взять в этой своей церкви. Друг, сам понимаешь.

— Не расскажешь? Это тот, божедом?

— Нет, – мотает головой. – Хуже. Он не любит, когда о нем говорят. Пойдем давай, пока и нам бошки не поотгрызали.

До отдела едут на автобусе под аккомпанемент Бутусова, водитель явно южной наружности тихо подпевает, выкрикивая в окно ругательства. На службе он, понимаете ли, а они тут разъездились по своим делам в воскресенье.

— Зайдешь? – Антон останавливается рядом с мотоциклом, пока Гриша стряхивает наледь. – Отегов будет рад, что все в порядке и никакого попа нет. В смысле, совсем никакого.

Сложно выдавить из себя даже звук. И к чему эта стратегия, Кургин? Сначала делать вид, что ничего не помнишь, потом строить из себя добряка, а сейчас совсем под дурачка косить. Мечтай.

— Нет. У меня дела. Коня надо вернуть коневоду и отоспаться. С тобой же никакого сна, как обычно, одна ебля с бумагами. – Дергает ручку. – Да, сука, заводись ты!

Можно было бы, конечно, остаться, погонять чаи, по душам поговорить, может, даже по рюмке пропустить, только злоба притупилась общей усталостью, так и не исчезнув до конца. Побегали от мертвого попа и теперь что, все грехи списать? Дудки. Снег валит крупными хлопьями, залепляет глаза, с такой видимостью шанс прокатиться по льду прямиком в фонарный столб возрастает, придется тащиться черепашьим темпом. Парень зевает, прикрыв рот рукой, и лупит «Яву». Завелся.

— В этой стране ничего без пиздюлей не работает. – В последний раз смотрит на Антона. – Бывай, товарищ майор. Надеюсь, в живых тебя больше не увижу. – Газует, медленно двигаясь к дому Гробовецкого. Руль трясется, байк издает жалобные звуки, все норовя свернуть не туда. Переморозил, как мудак, теперь еще и денег останется должен.