Книга Верь/не верь, страница 57 – Инна Борисова

— Я тебя не подставлял. – Голос майора совсем тихий. – Я не знал, что Ясенев вместо помощи решит исполнить свой священный долг военкома. Да, я еблан, – чиркает зажигалкой, Гриша не оборачивается. – Почему ты сразу не позвонил?

Поп на улице издает хриплый, злобный звук, начиная чесать железо более активно.

— Почему ты не написал? Тебе же так было жалко бедного сиротку. – Ему не хочется оборачиваться. Злоба, ненависть, обида трансформировались в тупую, колючую боль. Понятно, почему в этой стране все ненавидят мусоров.

— Я не знаю. Я, наверное, просто трус. Я знал, в какой ты части, но не знаю, что произошло через год.

— Я подписал что-то. Не читал даже, – жмурится. – На людей нормально теперь смотреть не могу: все время прицел мерещится.

В комнате повисает тишина, прерываемая громкими ударами снаружи. Интересно, как череп это выдерживает? Или он нашел таран?

— Извини, – голос майора звучит глухо, – мне правда жаль, что так вышло.

Бесит. Вежливое равнодушие, очень воспитанная попытка выйти из воды сухим. Почему нельзя хоть раз сказать, что у тебя на самом деле в голове?

— Не извиню. Я тебе что, христианин? Всех прощаем, а то Боженька накажет? Нет никакого Бога, Антон. Если бы Бог существовал, то таких вот прямоходящих бы не было. Да и людей бы не было. Мы живем в стране, в которой культ смерти победил любую другую религию. Ты на наши кладбища посмотри. Портреты, венки, все приметы связаны со смертью, это очень заметно сейчас, когда Союз рухнул. Сакральные вещи все кладбищенские, люди суеверно боятся вещей покойников и считают их какими-то особенными. Бог забыл про нас давно. Бог – это про жизнь, а Россия – про смерть.

На улице тормозят две машины, освещая дверь фарами, но, видимо, рассмотрев Тихона Андреевича, быстро уезжают.

— А в чем вообще смысл? Ну, знаешь, бабки у подъезда говорят разное…

— А нет никакого смысла. Ты вот феноменально ссышь в штаны в экстренных ситуациях. Я феноменально делаю гадости.

— А покойников видишь?

Гриша закатывает глаза. Ну конечно.

— Ага, и разговариваю с ними, чаи гоняю. Упокоенных нельзя увидеть, они ушли дальше. А неупокоенные остаются здесь, с нами. Ходят по нашим улицам, стоят в очереди в магазинах. Не могут умереть окончательно, вот и создают проблемы. Не бывает в этом мире ничего волшебного и сказочного. Сука, да ты же видел их сам, а теперь делаешь вид, что не было ничего. А с мертвыми только божедом общаться умеет, – Гришу прорывает. Какого хрена этот придурок делает вид, что ничего не было? Давече мы сами лемба звали в лесу, а теперь разговоры, как с душевнобольным. Сам же делал. Сам видел! А теперь… Теперь так же, как и все.

Даже друзья не верят, а майор всегда верил. В школе только Черносвитов с Гришей общался, но его тоже сумасшедшим считали с его подпольным клубом любителей распятых. Потом Толик переехал после трагедии, начал вещи подкидывать свои старые, так и заобщались. Бабушки были против, но разве это преграда для подростка? Нельзя – значит обязательно к исполнению. Да только Толик тоже смеялся. Бабушкины сказки.

— Это еще кто?

— Первый покойник на кладбище. В первой могиле похоронен. Он за ними смотрит. За мертвыми. С ним можно договориться, если очень хочется, но плата высока. Все дела на кладбище с его разрешения делаются. – Гриша помнит, что уже рассказывал об этом. Прикидывается дураком или правда забыл?