Книга Верь/не верь, страница 208 – Инна Борисова

— Время, – Галлер подает голос. – Андрей Палыч, давайте руку, я вас вытащу, сами вы не дойдете.

С молчаливого согласия Тероева Саня сгружает его к себе на спину с легкостью и вылезает из окна, хлопнув в ладоши еще раз. Свет гаснет. Алина спешит следом, стараясь не отставать, и смотрит, чтоб Андрей не свалился в кусты черной сирени. По щекам все еще текут слезы, Галлер только ускоряет шаг, будто не чувствует никакой тяжести. Они вылетают из деревни на знакомую тропинку, рыжий тянет левую руку – она с готовностью хватается за нее.

Самое страшное сейчас для нее – что никто ей никогда не поверит. Как бы она ни убеждала родителей, сколько бы доказательств ни приводила, они слепы в своей реальности. Их уничтожил быт, низвел до атомов телевизор, растворили газетные заголовки. Понятный мир. Забавно, что покойный Толик тоже не верил, как и она, но, когда выяснилось, что Гриша был прав, оказалось уже слишком поздно. И теперь от него остались только кости, которые глодают черви. Ей не хочется, чтобы это случилось с ней. Ей страшно, что это случится с ней. Но осознание, что правда не нужна никому из-за ее неудобства, – уничтожает.

Мир переворачивается с болезненным рывком в районе спины, будто за позвоночник дернула невидимая рука.

Чайник пронзительно свистит, Володя жмурится от неприятного звука, снимая его с голубого газового цветка. Завтра Анатолию сорок дней. Кажется, что вечность прошла. Впервые он столкнулся с этим после похорон отца: первым исчез голос. Как Володя ни старался его представить в своей голове – ничего не получалось. Как будто его вымарали стирательной резинкой, оставив только ощущение, как вдавленный карандашом в бумагу образ слова. Голос Толи забылся сразу после квартиры рыжего беса, растворился в памяти. Осталось только «у нас в Ленинграде», вообразить, как бы Анатолий произнес какие-то другие фразы, оказалось невозможным. После похорон самым сложным было успокоить Алину: Отегова ревела до глубокой ночи, не в состоянии сдержать поток слез. Хорошо, если ей так легче. Как показывает практика, переживания скорби у всех разные. Он на похоронах превратился в восковую статую, Гриша, казалось, сейчас упадет в обморок, а вот Гробовецкий нервно курил, будто жалея, что сигарета не кончается с одной затяжки, и тут же вытаскивая следующую. У Алины получилась самая понятная реакция. Выход эмоций.

Но мы все выпускаем их по-разному. Или не выпускаем.

Володя скучает по другу. Ему кажется, что именно с Анатолием он был ближе всего, тот был ему словно безумный старший брат, который вроде идиот, а все равно умнее тебя. Чуял, зараза, суть человеческую лучше любой дрессированной псины. Таких людей уже не делают. С Гришей они так и не поговорили толком, только с Глебом успели обсудить произошедшее, поэтому он временно упал в храмовый быт и перестал удивляться чему бы то ни было. Алине Володя стабильно носил вредные для фигуры сладости собственного приготовления. Даже если упрется и не съест, тут важен сам факт внимания.

В церкви все стихло, никакой мистики, никаких проблем. Отец Иоанн как-то сник; что терзало его душу, было не очень интересно. Из иконы Николая Угодника больше никто не вылезает, значит, все было не зря. И как теперь бесов изгонять, спрашивается, без главного экзорциста? У Анатолия отлично получалось.