Книга Верь/не верь, страница 105 – Инна Борисова

— Да прекрати ты сучиться, что тебе Окулова сделала?

— Ничего. Но искать бабок в лесу, где ближайший человек километров на двадцать в отдалении, довольно просто. А искать человека в населенном пункте – как иголку в стогу сена. Бессмысленно.

— Но ты же можешь еще что-то сделать. Можешь ведь?

Гриша жует губы. Прав ведь, мудак старый. Окулова не виновата в том, что кто-то когда-то с кем-то поругался.

— Ладно. Но домой потом отвезешь. Делать мне больше нечего – в городе жопу морозить.

УАЗ выезжает по грязной тропинке, Гриша не смотрит на Кургина, предпочитая пялиться на лес. Клялся себе, божился больше не помогать ментовской братии, и что? И вот он здесь, храбро чешет навстречу приключениям в ночь. Говорил Толян, что раз батя был ментом, то необязательно повторять его путь, так нет, тянет и тянет туда. Почти как в старые добрые. Почти. Осознать собственную вину – не значит признать ее вслух, дело сложное, на которое должна быть решимость, а ее нет. Ну вот признает он, что дальше? Снова спасать старух из чащи, пить пиво под Цоя, делать вид, что ничего не изменилось? Смелость – твердая субстанция, ощущается во всем теле решительной вспышкой, а пока есть только вялость жалости к себе и своей судьбе. Ничтожество.

— Так и будешь молчать? Поговорить не хочешь? – Майор выворачивает на трассу, Гриша опускает глаза.

— О чем? О погоде?

Хочется стереть последние два года, просто выбросить и сделать вид, что ничего не было. Дурной сон, мятая бумажка абсолютного ужаса. Хриплый восторг свободы, разочарование в собственном брате, история с Глебом и Алиной в больнице. А еще Тероев. Как будто мироздание прицельно ждало Гришу назад, чтобы вывалить ворох проблем. Хоть деньги теперь есть.

— Нет, о том, что случилось в армии.

Гриша не хочет об этом говорить. Память – странная штука, стирает подробности шоковых событий, но делает до боли резкими самые травмирующие моменты. Если провалиться хоть на секунду, то увидишь всех мертвецов перед глазами, и они уже не уйдут, пока не напьешься до беспамятства.

— Ничего. Несчастный случай. В больничке немного полежал, со всеми бывает. – Он пялится в карту, как будто пытается найти там ответы на все вопросы мироздания. В молчании слышно только недовольное урчание мотора, за окном проплывают первые хрущевки. Город засыпает. А Маринку-то ты тоже не спас, собирался ведь к ней, но решил, что на следующей неделе. Вдруг это спасло бы ее, вдруг убийца бы испугался? Или был пойман и избит в жесткой форме.

— Прекрати винить себя. Я знаю, что это такое, это никому не идет на пользу.

Гриша, наконец, набирается смелости посмотреть на него.

— Это все? Тогда закрой хлеборезку и не лезь, сделай одолжение.

— У нечисти нет души.

Гриша с трудом давит усмешку. Его весь отдел так дразнил – лесной нечистью. Когда-то было обидно, а потом стало забавно, не сильно далеко от истины. Нечисть ведь все знает, все видит, дает ответы на все вопросы. Особенно на те, что были у оперов.

— У ментов тоже нет души. Значит ли это, что мы уравниваем понятия.

Тачка тормозит в одном из дворов, Гриша уже порывается выйти, но его грубо разворачивают и впечатывают в сиденье. У Антона виновато-рассерженное лицо, непонятно, бить будет или извиняться.

— Я не подставлял тебя с армией. – В машине становится слишком мало воздуха, Гриша хочет вдохнуть, но не может ни дать по роже, ни пошевелиться. Страшно. Как же страшно до сих пор.