Книга Верь/не верь, страница 102 – Инна Борисова

Гробовецкий с интересом псины, почуявшей добычу, жадно вдыхает носом воздух.

— Чуешь, Алина Абрамовна, чем пахнет? Пиздежом. Он опять нам врет, – и довольный своими выводами складывает руки на груди. – Говори давай, где был.

Гриша сжимает и разжимает кулаки. Устраивать исповедь очень не хочется, но и замалчивать перед друзьями такие вещи было бы не совсем честно. Он и так достаточно играл в молчанку, теперь вон сколько проблем с пониманием.

— Я Тероева штопал. – Хмурится. – У него потеря крови была сильная. Уж не знаю, что там в этом вашем Питере случилось, но что-то явно грандиозное.

Алина с энтузиазмом кивает.

— Очень! Но мы тебе не расскажем, пока ты не поделишься, как из работника ларька дорос до врача. – Когда Отегова улыбается, у нее всегда образуются ямочки на круглых щеках, она становится особенно трогательной и милой, мальчишки велись на эту ее улыбку всей компанией.

— Ну я снова. Это. Как бабка моя. Нойдовством, короче, занимаюсь. Взвары ему делал, мази всякие, щас бегает, как новенький. Уж не знаю, на кой он ко мне приперся, но пришлось выручать, раз так.

Алина довольно кивает.

— Во-о-от. Так бы сразу. Давно хотела спросить, ты ничего не слышал про дух помещика?

Гриша закатывает глаза. Дался им этот дух помещика, как будто помешались все на нем.

— Вы откуда эту древнюю байку взяли? Палыч тоже все про помещика да про мертвецов в пятидесятых выпытывал, а я вам не писарь! Не знаю ничего. Он помер еще до основания Совка, ну помер и помер, мало ли у нас народа мрет по странным причинам. Апельсины ешь лучше, рот займи. Или рассказывай давай, как оказалась в Петербурге. – Гриша подглядывает сначала в карты Алины, а потом в карты Глеба. Старый шулер Гробовецкий даже не стесняется.

— Ну… Мы с Андреем поехали в библиотеку. Предвосхищая твой вопрос: я с ним не лимонюсь, мы познакомились на сеансе Тарковского. Куда вы со мной идти отказались, между прочим, вот барышню в оборот и взяли. – Пинает Гришу по колену. – Ну мы ходим по библиотекам и читаем историю города. Ему скучно, мне тоже.

Гробовецкий закатывает глаза и показывает неприличный жест из пальца правой руки в кольце пальцев левой, ритмично двигая.

— Прекрати. Не было ничего. Он мне книжки носит. – Алина рассержено шлепает Глеба.

— Так, стоп. – Тот аж подскакивает, явно докрутив в голове какую-то мысль. – Так это че, твой А. – это этот Андрей? Ты с вором в законе книжками обмениваешься? Совсем сбрендила, мать?

— А что такого? Он же не словарь фени мне носит, а философию. С вами разве поговоришь о высоком, только про сиськи и бабки от тебя слышу.

Гробовецкий довольно кивает.

— А про что еще говорить? Сиськи и бабки правят миром, как бы тебе ни хотелось иного. Как говорит Анатоль: у нас в Ленинграде все смотрят на сиськи за большие бабки.

Ребята дружно смеются. Анатоля сейчас очень не хватает для полноты картины, Гриша снова ощущает укол совести.

— Так, ладно. Эта с Тероевым гуляет, я ему плечо штопаю, а чем ты похвастаешься? – Гриша тыкает Глеба под ребра. Тот переглядывается с Отеговой, она кивает.

— Короче, стремная история. Это не просто пахан, это мой папаша. Который летчиком был, как матушка рассказывала. Он двадцать лет сидел, а теперь решил заняться моим воспита-а-анием, – тянет гласные, кроя карту Алины. – Лежу вот, тоже книжки читаю. Пансионат благородных девиц, еб твою мать. То про средневековые пытки притащит, то еще какую хуйню, я вообще ничего не понимаю. Написал бы понятия свои, как кодекс у пиратов, я бы понял, так нет же, экстерном нагоняем то, что в школе прогуливал. Бред какой-то. – Запускает пятерню во взъерошенные нестриженые волосы. – Вроде батя, я ж его не так воображал в голове все эти годы, от мусоров отмазал, откапываться от дури положил, популярно объяснил, в чем я не прав. А че об этом думать я пока хуй знает. В фантазиях оно не так было.