Книга Цена дыхания, страница 5 – Людмила Вовченко

— Ну что ж, — сказала она. — Начнём с того, что здесь никто больше не будет умирать из-за чужой тупости.

И где-то в глубине дома, за тонкой стеной, заплакал ещё один ребёнок.

Цена первого вдоха

Амелия Дайер проснулась с ощущением, что у неё украли не жизнь — жизнь, кажется, уже забрали до этого, — а тело.

Причём украли без примерки, без согласования размера и, судя по всему, без малейшего уважения к медицинскому анамнезу прежней владелицы.

Первым пришёл запах.

Не боль, не свет, не память, не мистическое сияние с хором ангелов, как любили описывать в дешёвых романах молоденькие медсёстры на ночных дежурствах. Нет. Мир встретил её не божественной музыкой, а вонью.

Кислое молоко. Моча. Сырость. Залежалое бельё. Угольный дым, въевшийся в стены. Прогорклый жир. Детская рвота. Старые травы в мешочках, которые кто-то, видимо, считал лекарством просто потому, что они страшно пахли. И поверх всего — тёплый, тяжёлый, удушливый дух комнаты, где слишком давно не открывали окна и слишком часто надеялись, что «само пройдёт».

Амелия резко вдохнула — и тут же пожалела.

— Господи, — прохрипела она. — Если это рай, то у небес отвратительный отдел санитарного контроля.

Голос был не её.

Она застыла.

Не её.

Мягче. Ниже. С глуховатой хрипотцой, но молодое горло отзывалось иначе, не так, как её привычное, прокуренное больничным кофе, бессонницей и пятнадцатью годами командного тона.

Амелия медленно открыла глаза.

Потолок был низкий, потемневший от копоти, с тонкой трещиной возле балки. Не белые плиты больничной палаты. Не лампы родильного блока. Не стеклянная перегородка, за которой мелькала Инга с лицом злой святой.

Комната была чужая.

Тяжёлые тёмные занавески висели у окна, пропуская серый утренний свет полосами. На стенах — выцветшие обои с мелкими цветами, когда-то, наверное, нарядными, а теперь похожими на больную сыпь. У камина уголь тлел вяло, не давая толком ни тепла, ни уюта. На стуле лежало платье — тёмно-синее, почти чёрное, с узким лифом, длинной юбкой и пуговицами до самого горла. Такое платье не надевали, такое сооружали вокруг женщины, чтобы она сразу понимала: свобода движений — излишество, выдуманное распущенными будущими поколениями.

Амелия лежала на узкой кровати под тяжёлым шерстяным одеялом, которое пахло пылью, старым телом и чем-то горьким.

— Так, — сказала она осторожно. — Либо я умерла, либо меня очень неудачно перевели в историческое отделение.

Она попыталась сесть.

Тело послушалось слишком быстро.

И это было страшнее всего.

Не болела поясница — та самая, родная, выстраданная, которую она знала по каждой ночной смене. Не тянуло левое колено. Не ныли пальцы, привыкшие к перчаткам и бесконечной работе. Не было тяжести в плечах зрелой женщины, которая слишком долго таскала на себе чужие жизни, чужие страхи и собственное одиночество.

Тело было молодым.

Гибким.

Лёгким.

До неприличия лёгким.

Амелия села, схватившись за край матраса, и уставилась на свои руки.

Тонкие пальцы. Узкое запястье. Кожа белая, гладкая, почти прозрачная у вен. На среднем пальце — след от кольца. Ногти короткие, но неровные, будто их грызли или обрезали в спешке. Не её руки. Совсем не её.

— Прелестно, — выдохнула она. — Просто прелестно. Я всю жизнь просила у вселенной отпуск, а не пересадку личности.