Книга Цена дыхания, страница 4 – Людмила Вовченко

Она лежала на узкой кровати под грубым одеялом, которое пахло пылью и чужим телом.

— Так, — сказала Амелия хрипло. — Это уже не реанимация.

Голос был чужой.

Ниже. Мягче. С английским оттенком в самой форме звука, хотя слова в голове ложились по-русски, привычно, а рот будто знал другие движения.

Она резко села.

И тут же пожалела.

Голова раскололась, комната накренилась, желудок подскочил к горлу.

— Великолепно, — прохрипела она. — Я умерла и попала в коммуналку девятнадцатого века. Очень смешно. Кто отвечал за расселение?

Из соседней комнаты донёсся кашель. Детский. Плохой. Сухой, с хрипом на конце.

Амелия застыла.

Её собственная паника отступила на шаг.

Кашель повторился.

Потом — слабый плач.

Она откинула одеяло.

Ноги коснулись холодного пола. На ней была длинная ночная рубашка из грубой ткани, не её, тело тоже было не её — легче, моложе, с непривычной осанкой, с другой грудью, другими руками. Она машинально посмотрела на ладони: тонкие пальцы, кожа белее, чем была у неё, ногти неровные, у основания одного — тёмное пятно.

— Потом, — сказала она себе. — Истерика потом. По записи. С талончиком.

Она поднялась.

Пошатнулась.

Удержалась за спинку кровати.

В комнате было холодно. За окном мутнел серый день. Стекло было неровным, в маленьких потёках. На стуле лежало тёмное платье. На столике — расчёска, булавки, какие-то письма, монеты, пузырёк из коричневого стекла.

Амелия подошла к двери.

Открыла.

И увидела детей.

Трое младенцев лежали в деревянных колыбельках, слишком близко друг к другу, укрытые несвежими пелёнками. Один кричал, красный, злой, живой. Второй тихо всхлипывал. Третий почти не двигался.

Амелия уже шла к нему.

Её босые ноги шлёпали по холодным доскам. Волосы лезли в лицо. Горло саднило. В голове ревело: где я, кто я, что за бред, но руки уже работали.

Она откинула край пелёнки.

Младенец был горячий. Слишком горячий. Губы сухие. Дыхание частое. Кожа с плохим цветом.

— Ну здравствуй, — сказала она тихо, и голос стал совсем другим. Рабочим. Собранным. — А ты у нас решил устроить мне приёмную комиссию?

За спиной что-то глухо стукнуло.

Амелия обернулась.

В дверях стояла женщина лет тридцати пяти, в сером платье, с тёмными волосами, убранными под чепец. Лицо бледное, губы сжаты. В руках — ведро. Глаза огромные.

— Стоять, — приказала Амелия. — Не падать. Мне сегодня обмороки не по графику.

Женщина продолжала смотреть.

— Вода есть? Чистая. Кипячёная. Нет, не смотри на меня так, я не загадку загадала. Вода. Чистая. Горячая. Быстро.

Женщина судорожно кивнула.

— И тряпки. Самые чистые, какие найдёшь. Если чистых нет — те, которые стыдно назвать грязными. И открой окно.

Женщина наконец сорвалась с места.

Амелия снова склонилась над ребёнком.

— Так, малыш. Договоримся сразу. Ты живёшь. Я разбираюсь, что за цирк с конями вокруг. Потом мы оба предъявляем претензии организаторам.

Ребёнок едва слышно хрипнул.

Амелия положила ладонь ему на грудь и вдруг почувствовала, как внутри поднимается знакомая, почти злая нежность.

Вот оно.

Где бы она ни была.

В каком бы безумии ни проснулась.

Перед ней был ребёнок, которому нужна помощь.

А значит, всё остальное подождёт.

Смерть, прошлое, чужое тело, чужой дом, чужая грязная жизнь — всё подождёт.

Амелия Дайер выпрямилась, оглядела комнату с холодной, тяжёлой внимательностью и впервые за всё это странное утро по-настоящему разозлилась.