Книга Цена дыхания, страница 9 – Людмила Вовченко

Амелия поставила больного ребёнка ближе к свету, но не на сквозняк. Попросила — точнее приказала — принести чистую ложечку, кипячёную воду, тонкую ткань. Осмотрела остальных детей. У одного — опрелости. У второго — голодный плач и холодные руки. У третьего — просто мокрая пелёнка и возмущение человеческой несправедливостью. У четвёртого — слабость, но без явной температуры. У пятого — громкий характер и хорошие лёгкие.

— Этот выживет из вредности, — сказала она, меняя ему пелёнку. — Таких я уважаю. Вредность вообще недооценённый ресурс организма.

Мэри, стоявшая рядом с чашкой кипячёной воды, посмотрела на неё почти с ужасом.

— Мэм?

— Что?

— Вы… вы сами?

Амелия поняла, что в этом доме, возможно, хозяйка не занималась такими вещами лично. Или занималась, но иначе. Или вообще предпочитала не видеть.

Она поджала губы.

— У меня руки не декоративные.

— Но…

— Мэри, если ты ещё раз начнёшь фразу со слова «но», я решу, что это твоё тайное имя, и буду так тебя звать. Подай ткань.

Мэри подала.

Амелия работала быстро. Не идеально — тело было чужим, одежда мешала, волосы лезли в лицо, корсет, который она натянула поверх сорочки кое-как, казался орудием инквизиции. Платье она всё-таки надела, потому что командовать домом в одной ночной рубашке было эффектно, но сквозило, а героизм при воспалении лёгких обычно выглядит глупо.

Она переодевалась в спешке, перед тем самым зеркалом, глядя на молодую женщину в тёмном платье.

Лиф сел плотно. Талия оказалась тонкой. Плечи — красивыми. Лицо — не классически прекрасным, но выразительным: острый подбородок, прямой нос, губы, созданные для язвительных замечаний, и глаза, в которых её собственный возраст смотрел сквозь чужую молодость.

— Ну что, миссис Дайер, — сказала она отражению, застёгивая последнюю пуговицу. — Если ты собиралась жить тихо, у меня плохие новости. Я тихо не умею. Я даже кофе пью с обвинительным уклоном.

Отражение молчало.

Амелия задержала взгляд на себе чуть дольше.

Молодая. Слишком молодая.

Двадцать восемь? Двадцать девять? Не больше. Тело не рожавшее или, во всяком случае, без явных последствий. Дыхание лёгкое. Пульс учащён, но это объяснимо. Следы усталости на лице — не старость, а образ жизни. Значит, прежняя хозяйка либо много работала, либо много нервничала, либо много врала. Возможно, всё сразу.

Она коснулась пальцами своей щеки.

— Ладно, Скарлетт, — пробормотала она. — Подумай об этом завтра.

И вернулась к детям.

К полудню дом уже не был прежним.

Он не стал чистым — до чистоты ему было как до Луны пешком через болото. Но он стал живым. Окна открывались и закрывались по команде. Внизу кипела вода. На кухне ругалась кухарка, потому что Амелия велела выделить отдельные кастрюли для кипячения детских тряпок, и кухарка восприняла это как личную трагедию британской кулинарии.

— В этой кастрюле варили овсянку! — возмущалась она.

— Тем более она уже видела ужас и справится, — отрезала Амелия. — Кипятить.

— Но для детей…

— Именно. Для детей. Не для полка солдат после пьянки. Кипятить.

Кухарка, крупная женщина по имени Марта, смотрела на неё так, будто перед ней стояла не хозяйка, а налоговый инспектор с ножом.

— Вы сегодня сами не своя, мэм.

Амелия остановилась на пороге кухни.

Там было тепло, душно и пахло углём, жиром, хлебом, луком и влажной шерстью. На столе лежали корнеплоды, стоял глиняный кувшин с молоком, рядом — миска с сероватой кашей. Медные кастрюли висели над очагом. Пол был посыпан песком, в углах — тени, крошки и всё то, от чего у Амелии начинал нервно дёргаться внутренний санитарный инспектор.