Книга Цена дыхания, страница 6 – Людмила Вовченко

За стеной заплакал ребёнок.

Не громко. Слабо. Прерывисто.

Амелия замерла.

Плач повторился. Тонкий, иссушенный, с сиплым надрывом в конце.

Все мысли о чужом теле отступили на шаг.

Потом ещё на один.

Профессиональный слух включился раньше страха.

Это был не обычный голодный плач. Не каприз. Не мокрая пелёнка. Там было дыхательное усилие, пересохшее горло и плохая сила звука.

— Потом, — сказала она сама себе. — Истерика потом. По талончику. В порядке общей очереди.

Она откинула одеяло, опустила ноги на пол — и едва не вскрикнула от холода. Доски под ступнями были ледяные, шероховатые, с крошками грязи. На ней была длинная ночная рубашка, плотная, грубая, завязанная у горла. Волосы упали на лицо тяжёлой волной.

Тоже не её волосы.

Амелия машинально откинула их назад — и застыла снова.

В углу комнаты, между шкафом и туалетным столиком, стояло большое зеркало в потемневшей резной раме.

Она медленно повернулась.

И увидела себя.

Нет.

Не себя.

Молодая женщина лет двадцати семи, может, двадцати восьми. Высокая, тонкая, с узкими плечами, тёмными волосами, немного растрёпанными после сна, с бледным лицом и глазами, которые смотрели на Амелию из зеркала слишком пристально. Глаза были серо-зелёные, глубокие, с тенью усталости под нижними веками, но в них сейчас отражался такой ошарашенный ужас, что Амелия почти посочувствовала незнакомке.

Почти.

Потому что незнакомка была ею.

Она подошла ближе, подняла руку. Отражение повторило движение.

Амелия ущипнула себя за щёку.

Больно.

— Великолепно, — сказала она. — Значит, не галлюцинация. Как жаль. Галлюцинации хотя бы можно списать на переработку и недостаток магния.

На стуле лежало то самое тёмное платье. Она взяла его, прижала к себе перед зеркалом и вдруг подумала совершенно глупо, почти истерично: «Как Скарлетт О'Хара перед тем, как опять пойти воевать со всем миром. Только у Скарлетт были занавески красивее, талия тоньше и, кажется, меньше детской мочи в воздухе».

От этой мысли ей захотелось смеяться.

Смех застрял в горле.

За стеной снова заплакал ребёнок. Уже слабее.

Амелия выронила платье на кровать.

— Завтра, — сказала она зеркалу. — Завтра я подумаю, кто ты, кто я, почему мы обе попали в этот цирк и где, чёрт побери, мой нормальный век. А сейчас…

Она резко развернулась к двери.

— Сейчас кто-то плохо дышит.

Дверь распахнулась с жалобным скрипом.

Коридор был узким, полутёмным, с облупленными плинтусами и запахом, который уверенно доказывал: проветривание здесь считали чем-то вроде французской распущенности. Где-то внизу хлопнула дверь. Послышались женские голоса, приглушённый шёпот, шаги.

Амелия пошла на звук плача.

Шла быстро, босая, в ночной рубашке, с волосами, падавшими на плечи, и с выражением лица, от которого в её прошлой жизни ординаторы начинали вспоминать молитвы, даже если были атеистами.

Первая детская комната оказалась за второй дверью.

Она открыла её — и остановилась на пороге.

На секунду.

Только на секунду.

Потому что даже профессионал имеет право мысленно сказать: «Да вы издеваетесь».

В комнате было пять колыбелек. Нет — шесть. Одна стояла у стены почти в тени. На стуле валялась груда пелёнок. На полу — миска с мутной водой, рядом влажная тряпка, уже давно потерявшая право называться тряпкой и перешедшая в категорию биологической угрозы. Окно закрыто. Воздух тяжёлый. У камина сушились маленькие рубашонки, от которых шёл запах кислого молока.