Книга Цена дыхания, страница 3 – Людмила Вовченко

— У нас в отделении считается всё, что длится больше трёх секунд.

Инга посмотрела на неё тем самым взглядом, от которого даже главврач начинал вспоминать, что у него есть совесть.

— Сядь, Дайер.

Амелия поморщилась.

Фамилия ей досталась от матери. Английская, чужая на слух в их городе, но к ней давно привыкли. Амелия Дайер. В детстве её дразнили «леди Дайер», потом «англичанкой», потом просто «ведьмой», когда она начала работать так, что остальные не успевали за её темпом.

— Не командуй мной, женщина. Я старше.

— На три года.

— В нашем возрасте это уже историческая эпоха.

Она всё-таки отошла от стола. Сделала шаг. Второй.

Пол под ногами вдруг стал странно мягким, будто покрытым толстым слоем ваты. Свет расплылся. Звуки отодвинулись. Крик ребёнка стал дальним, как из другого здания.

Амелия остановилась.

— Вот только не это, — сказала она раздражённо. — У меня нет времени на драматические обмороки.

— Амелия?

Она хотела ответить. Хотела сказать что-нибудь язвительное, потому что умирать молча было бы невоспитанно и совершенно не в её стиле.

Но в груди вдруг сжало.

Не больно даже — страшно.

Будто внутри кто-то взял сердце в кулак.

Амелия схватилась за край металлического стола. Пальцы скользнули по холодной поверхности.

Инга уже была рядом.

— Амелия!

— Не ори, — выдохнула она. — Детей разбудишь.

Мир качнулся.

Лицо Инги стало совсем близким. Глаза — испуганные, злые, мокрые.

— Носилки! Быстро!

Кто-то побежал.

Кто-то сказал её имя.

Глупо. Все вдруг начали говорить её имя так, будто оно могло удержать.

Амелия попыталась вдохнуть и не смогла.

Как странно, подумала она. Всю жизнь учила других дышать. Всю жизнь считала чужие вдохи. Первый вдох ребёнка. Тяжёлый вдох женщины после боли. Судорожный вдох матери, которой сказали: «Жив».

А свой — упустила.

Глупость какая.

Непрофессионально.

Перед глазами вспыхнула белая лампа. Потом лицо Инги. Потом маленький свёрток на руках у медсестры у дальней стены.

Ребёнок всё ещё плакал.

Живой.

Ну и отлично.

Амелия хотела улыбнуться, но не поняла, получилось ли.

— Запиши… — прошептала она.

— Что?

— Что я… всё равно… была права.

— Дура, — сказала Инга, и голос у неё сломался. — Какая же ты дура.

Амелия хотела возмутиться. Достойно. С чувством. С последней интонацией человека, которому даже смерть не указ.

Но темнота поднялась снизу, мягкая, густая, без запаха больницы, без писка аппаратов, без крика, без боли.

И она провалилась в неё с единственной мыслью:

«Только бы мальчик выжил».

А потом тишина закончилась.

Сначала пришёл запах.

Не свет, не звук, не боль.

Запах.

Амелия открыла глаза ещё до того, как поняла, что открывает их.

В нос ударило такое, что её современное, натренированное, пережившее всё — от операционных до роддомов в августовскую жару — обоняние взвыло и попыталось покинуть тело отдельно от хозяйки.

Кислое молоко. Моча. Сырость. Старое бельё. Угольный дым. Невыветренная комната. Лекарственные травы, лежалые, пересушенные, бесполезные. И детский плач — не один, а сразу несколько, тонких, надрывных, слабых.

Амелия моргнула.

Потолок был не больничный.

Потолок был низкий, с трещиной возле угла, закопчённый у печной трубы. На стене — потемневшие обои с мелкими цветами. Тяжёлая занавеска. Полумрак. Где-то капала вода. Или ей казалось.