Книга Цена дыхания, страница 2 – Людмила Вовченко

Инга коротко фыркнула.

И именно в этот момент малыш дернулся.

Не сильно. Едва заметно.

Но Амелия увидела.

— Вот, — прошептала она. — Вот так. Давай. Давай, маленький упрямец.

Секунда.

Вторая.

Третья.

А потом ребёнок вдохнул.

Хрипло. Тяжело. Так, будто воздух был не воздухом, а битым стеклом.

И закричал.

Крик был слабый, неровный, обиженный на весь мир. Прекрасный крик. Самый прекрасный звук из всех, что существовали на земле.

Амелия закрыла глаза всего на одно мгновение.

— Молодец, — сказала она. — Вот теперь можешь жаловаться. Имеешь право.

Инга выдохнула так, будто сама всё это время не дышала.

— Живой.

— Я заметила, — Амелия осторожно провела пальцем по крошечной пятке. — Он меня уже ненавидит. Хорошее начало. Значит, силы есть.

За дверью вскрикнула мать. Кто-то сказал ей, что ребёнок закричал. Женщина зарыдала уже иначе — не тем рваным, звериным плачем, которым плачут на краю, а мокро, громко, с захлёбом, возвращаясь к жизни вместе со своим ребёнком.

Амелия отвернулась.

Она никогда не любила смотреть на этот момент слишком долго.

Чужое счастье было тёплым. Светлым. Живым.

И немного острым.

Как иголка под ногтем.

Своих детей у Амелии не было.

Когда-то, очень давно, ещё до седины у висков и до привычки пить кофе так, будто это лекарство, она тоже стояла перед зеркалом и представляла, как будет выглядеть беременной. Думала, что будет ворчать, что станет смешной, круглой, неуклюжей. Что будет ругаться с мужем из-за имени. Что купит маленькие носочки. Что, возможно, будет ужасной матерью, потому что терпения у неё столько же, сколько у кошки в ванной, но ребёнок как-нибудь привыкнет.

Ребёнок не появился.

Сначала были надежды. Потом обследования. Потом слова врачей, сказанные мягко, слишком мягко, оттого ещё больнее. Потом муж, который сперва держал её за руку, потом начал задерживаться на работе, потом однажды сказал: «Ты же понимаешь, я тоже хотел семью».

Амелия понимала.

Она вообще слишком многое понимала.

Именно поэтому потом не стала устраивать сцену, бить посуду, рыдать в подъезде или звонить ему ночами. Она просто собрала его вещи в два чемодана, поставила у двери и сказала:

— Иди. Только не возвращайся, когда поймёшь, что ребёнок — это не гарантийный талон на счастье.

Он не вернулся.

Она тоже не позвала.

Вместо этого Амелия ушла в работу так, как уходят в монастырь, в запой или в войну. Сначала акушерство. Потом реабилитация. Потом всё вместе: роды, осложнения, недоношенные, женщины после тяжёлых травм, дети, которых надо было вытаскивать не только из смерти, но и из чужого равнодушия.

Она не стала матерью.

Она стала той, кто возвращал детей матерям.

Иногда ей казалось, что это честнее.

Иногда — что это просто наказание с красивым названием.

— Амелия, — позвала Инга тише обычного.

— Что?

— Сядь.

— Не начинай.

— Ты белая.

— Я всегда аристократически бледна.

— Ты серая.

— Тогда это уже английская аристократия. Ещё лучше.

Инга подошла ближе. Невысокая, плотная, с коротко стриженными тёмными волосами, в мятой форме, она выглядела так, будто могла одной рукой удержать каталку, второй — ординатора, а третьей, если бы она у неё была, дать по лбу заведующему. Амелия любила её именно за это.

— Ты двое суток не спала.

— Врёшь. Я моргала.

— Это не считается.