Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 35 – Екатерина Мордвинцева

И я понимала, что засну только тогда, когда перестану его бояться.

А это могло не случиться никогда.

Она упала в моих руках на пороге квартиры.

Я поймал ее, когда она уже не стояла на ногах — секундой раньше, и она бы ударилась головой о косяк. Тело ее было горячим, как печка, которую забыли выключить. Горячим и легким, как пух. Я подхватил ее под колени и за плечи, внес внутрь, и дверь захлопнулась за нами автоматически — электронный замок щелкнул, отрезая нас от всего мира.

— Полина, — сказал я. — Ты слышишь меня?

Она что-то пробормотала. Неразборчиво. Глаза ее были открыты, но взгляд — пустым, блуждающим. Она смотрела сквозь меня, сквозь стены, сквозь время. Бред.

Я пронес ее через прихожую в гостиную, потом в спальню — свою спальню, ту, куда никогда никого не приводил. Последняя женщина была здесь года три назад, и то на одну ночь, и я потом менял простыни сам, потому что не терпел чужих запахов в своей постели.

Теперь я клал на эти простыни Полину.

Она выгнулась, когда я опустил ее на матрас — тело ее сотрясала дрожь. Мелкая, противная дрожь, которая бывает при высокой температуре. Я коснулся ее лба — горячо. Слишком горячо. Где-то под сорок.

— Черт, — выругался я тихо.

Я знал, что такое лихорадка от заражения. В моем деле это частая спутница — пулевые ранения, ножевые, осколки. Организм борется с инфекцией, поднимает температуру, чтобы убить бактерии. Но у нее не было пулевого ранения. У нее были царапины.

Хмель.

Колючки хмеля — они грязные. Особенно дикий хмель, который растет у заборов, в пыли, в грязи. Под ногтями у хмеля — земля, птичий помет, микробы. И она лезла через этот хмель, раздирала кожу, впускала заразу в кровь.

Пятьсот метров она бежала по трассе, по гравию, по пыли. Пятьсот метров, пока ее организм боролся с инфекцией, которая уже начала распространяться.

— Ты дура, — сказал я ей. — Ты просто дура, Полина.

Она не ответила. Ее губы шевелились, но звука не было. Только шепот, похожий на молитву.

Я наклонился, приложил ухо к ее губам.

— …мама, — прошептала она. — Мама, забери меня… я хочу домой…

Мама.

Я выпрямился.

В груди что-то кольнуло. Не боль — так, легкое напоминание о том, что у меня внутри еще есть что-то, кроме льда. Я не звал маму с восьми лет. После того, как она сдала меня в интернат, я вычеркнул это слово из своего лексикона. И вот теперь девушка, которую я украл, лежит в моей постели и зовет маму. И это почему-то вызывает во мне не раздражение, а…

Что?

Я не знал.

Я знал только, что нужно действовать быстро. Температура могла подняться еще выше, и тогда — судороги, потеря сознания, остановка сердца. Я видел это. Я хоронил людей, которые умирали от заражения, потому что вовремя не получили помощи.

Я не хотел хоронить ее.

Я сходил в ванную за аптечкой — большой, армейской, с набором на все случаи жизни. Вернулся, сел на край кровати. Начал осматривать царапины.

Их было много.

На руках — от запястий до локтей, продольные полосы, некоторые глубокие, с рваными краями. На ногах — через джинсы хмель пробиться не мог, но на лодыжках, выше кроссовок, были следы — там, где стебли хлестали по голой коже. На лице — три длинные царапины на левой щеке, одна на лбу, одна на подбородке. И на шее — две полосы, красные, воспаленные, как ожоги.