Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 36 – Екатерина Мордвинцева

На ладони — глубокий порез от профнастила. Он уже запекся, но края были грязными — в гравии, в земле, в микробах.

— Что ж ты с собой сделала, девочка, — сказал я тихо.

Я начал обрабатывать раны.

Антисептик, перекись, йод — все по правилам. Но когда я коснулся ее щеки ваткой, смоченной в перекиси, она закричала. Негромко, скорее всхлипнула, но дернулась так, что я чуть не уронил флакон.

— Тише, — сказал я. — Тише, Полина. Нужно.

— Больно, — прошептала она. Глаза ее на секунду прояснились — она посмотрела на меня, узнала, и в них мелькнул страх. — Ты… что ты делаешь?

— Лечу, — ответил я. — Не дергайся.

— Не надо… убери руки…

— Не уберу, — сказал я спокойно. — У тебя заражение. Если не обработать, ты умрешь. Ты этого хочешь?

Она замотала головой. Слабо, едва заметно.

— Тогда лежи смирно.

Я продолжил обрабатывать раны. Она закусила губу, чтобы не кричать, но слезы текли по щекам — горячие, смешиваясь с кровью. Я вытирал их тыльной стороной ладони, и каждый раз, когда моя рука касалась ее лица, она вздрагивала.

Но не отстранялась.

Она была слишком слаба для этого.

Закончив с антисептиками, я наложил повязки — стерильные бинты из аптечки. Зафиксировал пластырем. Руки мои работали быстро, четко, как у квалифицированного медика — я учился этому у Палыча, который в прошлой жизни был военным фельдшером. Но внутри меня что-то дрожало. Впервые за много лет я чувствовал неуверенность.

Достаточно ли этого? Нужны ли антибиотики? А вдруг у нее аллергия?

Я не знал.

Я вообще мало что знал о ней, кроме того, что она Полина, дочь Верещагина, пахнет хмелем и смотрит на меня так, будто я чудовище. И что сейчас, когда она лежит в моей постели, горячая и беспомощная, я не хочу быть чудовищем.

Я хочу быть тем, кто ее спасет.

И это желание было таким же сильным, как желание обладать ею. Может, даже сильнее.

Она заснула.

Не глубоким сном — скорее забытьем, которое бывает на грани между бодрствованием и комой. Дыхание ее было тяжелым, хриплым, температура — высокой. Я измерил — 39,6. Много. Опасно много.

Я сидел на краю кровати и смотрел на нее.

Она была маленькой. Хрупкой. Беззащитной. И это было так непохоже на ту женщину, которая вчера смотрела мне в глаза и говорила: «Ты не можешь меня запугать». Лихорадка стерла с ее лица всю смелость, оставила только уязвимость. Она напоминала мне котенка, которого нашли на морозе — дрожит, пищит, но не царапается, потому что сил уже нет.

Я коснулся ее лба. Горячо.

— Что мне с тобой делать? — спросил я у нее. Она не ответила.

В голове крутились варианты. Вызвать врача — но какого? Своего, проверенного, который видел и не такое? Но тогда он увидит ее. Увидит царапины, увидит, что она в моей постели, и решит, что я ее избил. А я не избивал. Я не поднимал на нее руку. Никогда не подниму.

Или всё же подниму, если она снова попытается бежать? Я не знал. Я знал себя только как человека, который ломает тех, кто его предает. Но она не предавала. Она просто не хотела быть со мной. Это не предательство — это ее право.

Право.

Смешное слово в моем лексиконе. Я никогда не признавал за другими права, которые противоречили моим интересам. Но здесь… здесь было по-другому. И это пугало меня больше, чем любой враг с пистолетом.

— …хмель, — прошептала она во сне.