Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 92 – Екатерина Мордвинцева

— А мама пьет горький чай?

— Мама пьет горький, — кивает Полина. — Потому что мама любит горечь.

— А папа?

— Папа любит все, что с хмелем, — смеется Полина.

— Я тоже люблю хмель! — Вера подбегает к шпалере, обнимает стебель. — Он мой друг!

— Он и есть друг, — говорю я. — Если с ним правильно обращаться.

— Как с тобой, папа?

— Как со мной, — киваю я.

К вечеру корзины полны. Шишки лежат горками, пахнут горечью и медом, солнцем и землей. Полина развешивает их на чердаке — сушиться. Вера помогает — подает шишки, поправляет марлю, важно командует.

— Сюда клади, сюда! Эта слишком большая, ее отдельно!

— Кто у нас главный садовник? — смеется Полина.

— Я! — гордо заявляет Вера.

— А кто главный хмель?

— Папа! — кричит она и бежит ко мне, обнимает за ноги.

Я поднимаю ее на руки. Она пахнет хмелем, потом и детским счастьем.

— Ты мой хмель, папа, — говорит она. — Самый горький. Но я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю, — говорю я. — Самая сладкая моя девочка.

— А мама?

— Мама — горькая и сладкая. Как хмель с медом.

— Идеальная, — заключает Вера. — Мама идеальная.

Полина смеется. Я ставлю Веру на пол, она бежит к матери, обнимает ее. Мы стоим втроем посреди чердака, среди сушащегося хмеля, и я понимаю, что это — самый лучший момент в моей жизни. Лучше, чем первая победа. Лучше, чем первый миллион. Лучше, чем все, что было до.

Потому что здесь — моя семья.

Мой сад.

Мой хмель.

Однажды, когда Вера спала, а Полина сидела на веранде и смотрела на звезды, я спросил ее:

— Если бы можно было вернуть время, что бы ты изменила?

Она задумалась. Долго. Звезды мерцали, хмель шуршал, ветер приносил запах ночной свежести.

— Ничего, — сказала она наконец.

— Совсем ничего?

— Совсем, — кивнула она. — Потому что каждое событие привело меня сюда. Каждая царапина. Каждая слеза. Каждая ночь страха. Если бы я изменила что-то одно, меня бы здесь не было. И Веры бы не было. И тебя бы не было.

— Ты не боишься, что это звучит как оправдание для насилия?

— Насилие не оправдать ничем, — сказала она. — Но я не оправдываю. Я просто принимаю. Принимаю то, что случилось. И то, к чему это привело.

— Ты сильная, — сказал я.

— Я научилась, — ответила она. — У хмеля.

Она повернулась ко мне, взяла за руку.

— А ты? Что бы ты изменил?

— Я бы не стал ждать, — сказал я. — Я бы пришел к тебе в первый же день. Не через склад, не через угрозы. Просто пришел бы, сказал: «Ты — мой хмель. Позволь мне остаться».

— И что бы я ответила?

— Ты бы послала меня, — усмехнулся я.

— Послала бы, — кивнула она. — А потом, может быть, позволила остаться.

— Может быть, — согласился я.

— Но так даже лучше, — сказала она. — Так — правдивее. Мы не выбирали легких путей. Мы выбрали хмель. Горький, колючий, пьянящий. И выжили.

— Выжили, — повторил я.

— Не просто выжили. Мы стали семьей.

Я сжал ее руку, притянул к себе. Она уткнулась носом в мою шею, замерла.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она.

И мы замолчали. Звезды смотрели на нас, хмель шептал о чем-то, ветер гладил лица. В доме спала Вера, тихо посапывая в своей кроватке.

Мы были дома.

Наконец-то.

Эпилог подходит к концу. Как и наша история. Но история не заканчивается — она продолжается каждый день. В каждом утре, когда я просыпаюсь и вижу Полину. В каждом вечере, когда я читаю сказку Вере. В каждом саду, где хмель растет на шпалерах, которые я построил.

Я стою у шпалер, перевязываю молодые побеги. Вера спит после обеда, Полина сидит на веранде, пьет чай, смотрит на меня. Солнце клонится к закату, хмель пахнет горечью и медом.

— Илья, — зовет Полина.

— Да?

— Иди сюда.

Я подхожу, сажусь рядом, трогаю ее шрам на плече. Тот самый, от пули отца. Белый, гладкий, давно заживший.

— Не жалеешь? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня долго, пристально. Потом улыбается — той улыбкой, от которой у меня замирает сердце.

— Ты — мой хмель, Илья, — говорит она. — Сначала я хотела вырвать тебя с корнем. А теперь знаю: некоторые растения надо уметь приручать. А иначе зачем же они так сладко убивают?

Я наклоняюсь, целую ее в шрам.

— Ты приручила, — говорю я. — Теперь ты отвечаешь за меня.

— И за хмель, — добавляет она.

— И за сад, — говорю я.

— И за Веру, — говорит она.

— И за нашу жизнь, — тихо добавляю я.

Она молчит. В доме просыпается Вера, начинает кряхтеть — требует внимания. Полина встает, идет к ней. Я смотрю ей вслед — на ее рыжие волосы, на легкое платье, на шрам на плече, который я целовал сотни раз. И понимаю: это и есть счастье. Не то, которое обещают в фильмах. Не то, о котором пишут в книгах. А то, которое вырастает из земли, из боли, из страха. Как хмель, который вьется там, где его не сеяли.

Мы не сеяли нашу любовь.

Она выросла сама.

И теперь мы ухаживаем за ней.

Каждый день.

Каждый час.

Каждую минуту.

Потому что некоторые растения надо уметь приручать.

А иначе зачем же они так сладко убивают?