Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 86 – Екатерина Мордвинцева

— Сегодня будем собирать урожай? — спрашивает она.

— Завтра, — говорю я. — Сегодня я хочу побыть с вами.

— Ты и так всегда с нами.

— Не всегда, — качаю я головой. — Иногда я уезжаю по делам. Иногда я закрываюсь в кабинете. Иногда я молчу, и ты боишься спросить, о чем я думаю.

— Я не боюсь, — говорит она. — Я знаю, о чем ты думаешь. О прошлом. О том, что могло быть. О том, что не случилось.

— Я думаю о том, как не потерять то, что есть, — говорю я.

Она садится рядом, кладет голову мне на плечо. Вера ворочается, икает, засыпает. В комнате тихо, за окном шумит сад — ветер колышет хмельные шпалеры, листья шелестят, как шепчутся о чем-то своем.

— Не потеряешь, — говорит Полина. — Я не дам.

— Ты не можешь контролировать все.

— Могу, — упрямо говорит она. — Я контролирую тебя, Веру, хмель и сад. Этого достаточно.

Я смеюсь. Вздрагиваю от того, как легко получается. Смех раньше был для меня роскошью — я смеялся только над трупами врагов или над глупостью подчиненных. Теперь я смеюсь над шутками Полины, над тем, как Вера пускает слюни, над тем, как белка на шпалере ворует шишки.

— Ты изменил меня, — говорю я.

— Ты сам себя изменил, — отвечает она. — Я только дала тебе повод.

Сад больше не похож на дикие джунгли, которые душили засохшие деревья. Это был долгий путь — от колючих зарослей, где я впервые поймал Полину, когда она пыталась сбежать, до аккуратных шпалер, которые я построил своими руками. Мы делали это вместе. Я копал, она сажала. Я натягивал проволоку, она подвязывала стебли. Я ругался, когда корни оказывались слишком глубоко, она смеялась и говорила, что я нетерпеливый, как молодой побег.

Теперь здесь ровные ряды деревянных опор, между которыми натянута проволока. Хмель вьется по ним, как по нотам, — стройно, дисциплинированно, без той дикой агрессии, которая когда-то царапала кожу Полины. Я сам построил эти шпалеры. В прошлом году, когда понял, что Полина не уйдет, что сад не будет местом ее плена, а станет местом ее силы. Я вбивал столбы в землю, натягивал проволоку, обрезал старые, больные стебли. Полина стояла рядом, держала корзину с шишками и смеялась.

— Ты похож на садовника, — сказала она.

— А я и есть садовник, — ответил я. — Только мой сад особенный.

— Хмельной, — кивнула она.

— Наш, — поправил я.

Я помню тот день — первый, когда мы работали в саду вместе. Вера еще не родилась, Полина была на четвертом месяце, живот уже округлился, но она не жаловалась на усталость. Она копала ямки под столбы, я таскал бревна и бетонировал опоры. Палыч приезжал, смотрел на нас, качал головой.

— Илья, ты сумасшедший, — сказал он. — У тебя есть люди. Они сделают все за день.

— Не суйся, — ответил я. — Это мой сад.

— И ее, — добавила Полина.

— И ее, — согласился я.

Палыч уехал, оставив нас наедине с хмелем. Мы работали до темноты — я вбивал последние столбы, она подвязывала стебли, которые уже тянулись к солнцу. Потом сидели на крыльце, пили хмельной чай, смотрели на звезды.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Впервые в жизни.

— Я тоже, — сказала она.

Теперь я перевязываю стебли каждую весну. Молодые побеги тянутся к солнцу, обвивают проволоку, цепляются за опоры. Им нужна помощь — дикий хмель выживает без ухода, но домашний требует заботы. Как и я. Как и она. Как и наша дочь, которая уже не спит в корзине на веранде, а бегает по саду, собирает упавшие шишки и приносит их мне в горсти.