Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 85 – Екатерина Мордвинцева

— Ты сегодня добрая, — сказал он.

— Я всегда добрая, — ответила я.

— Ты злая, — возразил он. — Но добрая. Со мной.

— Ты заслужил, — сказала я.

— Нет, — покачал он головой. — Но ты веришь, что заслужил. Это главное.

Я посмотрела на него — на его черные глаза, на шрам на скуле, на татуировку с хмелем, видневшуюся из-под рубашки.

— Илья, — сказала я.

— Да?

— Я люблю тебя.

Он замер. Шишка выпала из его рук, упала в траву.

— Что ты сказала? — переспросил он.

— Я люблю тебя, — повторила я. — Не учусь любить. Не привыкаю. Не играю. Люблю. По-настоящему.

Он смотрел на меня долго, не веря. Потом шагнул, обнял, прижал к себе так сильно, что хрустнули кости.

— Повтори, — прошептал он.

— Я люблю тебя, — сказала я в его плечо. — Горький мой. Колючий. Хмель мой.

— Я люблю тебя, — ответил он. — Сильнее, чем страх. Сильнее, чем смерть. Сильнее, чем я сам.

Мы стояли в саду, среди хмеля, который вился вокруг нас, как живой. Шишки пахли горечью и медом. Солнце садилось, окрашивая небо в цвета старой крови и нового вина.

— Поехали домой, — сказала я.

— Домой, — повторил он.

Мы взялись за руки и пошли к машине.

Хмель остался в саду. Но часть его — та, что выросла между нами — была всегда с нами. В каждом вздохе. В каждом поцелуе. В каждой ночи, когда он не храпел, а я не могла уснуть от того, что боялась его потерять.

Но я больше не боялась.

Потому что хмель связал нас навсегда.

Я не думал, что доживу до этого срока. Не потому что боялся смерти — я не боялся ничего, кроме одного. Кроме того, что она уйдет. Каждое утро я просыпался и первым делом искал ее взглядом — здесь ли? Не сбежала ли? Не приснилось ли мне все это? Проходит секунда — она здесь. Сидит на краю кровати, кормит Веру, смотрит на меня сонными глазами. Улыбается. И я выдыхаю. Снова. Стотысячный раз за эти два года.

— Ты опять не спал? — спрашивает она, не отрываясь от дочери.

— Спал, — вру я.

— Врешь. У тебя мешки под глазами.

— Это тени от ресниц, — говорю я.

— У тебя короткие ресницы, — смеется она. — Ты не спал. Думал.

— О чем?

— О том, что я все еще здесь.

Я молчу. Она права. Каждую ночь я просыпаюсь, проверяю, дышит ли она, здесь ли, не растаяла ли, как утренний туман в саду. Она здесь. Она дышит. Ее рука лежит на моей груди, прямо над татуировкой с хмелем. Ее волосы разметались по подушке, пахнут молоком, хмелем и чем-то сладким — может быть, счастьем.

— Я никуда не уйду, — говорит она. — Сколько раз мне повторять?

— Пока не поверю, — говорю я.

— Ты никогда не поверишь, — качает она головой. — Ты — Илья Архипов. Ты не веришь никому.

— Тебе верю, — говорю я. — Но страх остался.

— Какой страх?

— Что однажды ты проснешься и поймешь: ошиблась. Что я не стою того. Что лучше бы ты улетела в Лиссабон.

Она передает мне Веру — дочь уже наелась, смотрит на меня черными глазами, пускает пузыри. Я беру ее осторожно, как фарфоровую куклу, хотя за два года уже должен был привыкнуть.

— Ты стоишь, — говорит Полина. — Ты стоишь всего. И даже больше.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я — твой хмель, — говорит она. — А хмель не ошибается.

Вера икает, хватает меня за палец, тянет в рот. Я улыбаюсь — той улыбкой, которую раньше никогда не носил на лице. Полина говорит, что я стал другим. Что у меня появились морщины вокруг глаз — от смеха. Что я перестал ходить как убийца, а стал ходить как отец семейства. Я не знаю, правда ли это. Но знаю, что внутри меня что-то изменилось. Лед растаял. Хмель пророс сквозь старые шрамы. И теперь я цвету — как тот самый дикий хмель, который Полина когда-то пыталась вырвать с корнем.