Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 37 – Екатерина Мордвинцева

Я замер.

— Хмель… мама… не надо… колется…

Она бредила. Говорила о хмеле, о матери, о том, что колется. О побеге. О заборе. Я сжал ее руку — она была горячей и влажной от пота.

— Все хорошо, — сказал я. — Ты в безопасности.

Она затихла.

В безопасности. Она в моей квартире, в моей постели, и она в безопасности. Какой абсурд. Я — самый опасный человек в ее жизни, и я же говорю ей, что она в безопасности.

Но, может быть, это правда. Может быть, от меня ей ничего не угрожает, кроме меня самого.

Я не знал, как с этим справиться.

Тогда я вспомнил про бабку.

Моя бабка — мать отца — была знахаркой. В деревне, где она жила до переезда в город, ее боялись и уважали. Она умела заговаривать кровь, лечить травами, выправлять вывихи. И она любила хмель.

— Запомни, Илья, — говорила она, когда я был маленьким и приезжал к ней на лето. — Хмель — это не только горечь. Это лекарство. Яд и противоядие в одном растении. Если знать, как с ним обращаться, он вылечит любую рану. И любую душу.

Я тогда не понимал. Я был ребенком, которому было интереснее стрелять из рогатки по воробьям, чем слушать про травы. Но бабка заставляла меня запоминать.

— Хмель с ромашкой — от воспаления, — говорила она, суша шишки на печи. — Припарку сделаешь — и гной вытянет, и жар собьет. Запомнил?

— Запомнил, баб, — отвечал я, чтобы отстала.

— Не запомнил, — качала она головой. — Но когда-нибудь вспомнишь. Вспомнишь и поблагодаришь меня. Хмель тебя еще выручит, Илья. Он — твоя трава. Ты на него похож: цепляешься за жизнь, душишь тех, кто рядом, но если приложить к ране — лечишь. И больно сначала, а потом легче.

Я не верил.

Теперь я стоял на кухне своей квартиры и рылся в шкафах в поисках сушеного хмеля. У меня был запас — я всегда держал дома несколько упаковок, потому что пил хмельной чай от бессонницы. И ромашка была — в жестяной банке с надписью «Matricaria chamomilla». Бабка научила меня латинские названия запоминать — говорила, что это для солидности.

Я достал горсть шишек, горсть ромашковых корзинок. Закипятил воду. Заварил крутой настой — на два стакана воды столовая ложка хмеля и ложка ромашки. Настоять, остудить, процедить.

Пока настой остывал, я приготовил припарку.

Бабка учила: хмель для припарок нужно распарить, чтобы он отдал все свои масла. Я положил шишки в металлическую миску, залил кипятком, накрыл полотенцем. Через десять минут сцедил воду, а размякшие шишки завернул в марлю — несколько слоев, чтобы не жгло.

Припарка получилась ароматной — хмельной, горький запах смешивался с ромашковым, сладковатым. Я вдохнул полной грудью и почувствовал, как внутри разливается тепло. Не в теле — в душе. Странное тепло, которого я не испытывал никогда.

— Надеюсь, ты не зря учила, баб, — сказал я вслух, хотя бабки уже не было в живых пятнадцать лет.

Я вернулся в спальню.

Полина металась. Она скинула одеяло, футболка задралась, открыв живот — белый, гладкий, с родинкой возле пупка. Я отвел взгляд. Не время.

— Полина, — позвал я. — Полина, слушай меня.

Она не слышала.

Я сел на кровать, взял ее руку с бинтом. Осторожно размотал — царапины на предплечье были красными, воспаленными, с гнойными точками у краев. Инфекция пошла. Нужно было вытягивать.

Я приложил теплую припарку к ее руке.

Она дернулась, застонала.