Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 38 – Екатерина Мордвинцева

— Терпи, — сказал я. — Терпи. Это поможет.

Я держал припарку, чувствуя, как тепло от марли проникает в ее кожу, как хмель начинает работать — вытягивать гной, снимать воспаление, убирать жар. Ее лицо постепенно разглаживалось — бред уходил, сменяясь глубоким, тяжелым сном.

Я менял припарку каждые полчаса — на руках, на ногах, на шее, на щеке. Каждое прикосновение к ее лицу было как удар — я гладил царапины, наложил компресс, и чувствовал, как под пальцами оживает что-то, чего я не знал.

Нежность.

Слово, которого не было в моем словаре. Которого я стеснялся, как мальчишка, впервые увидевший женское тело. Нежность к раненой, беспомощной девушке, которую я сам загнал в угол, из которого она пыталась вырваться.

Я лечил ее. И меня самого лечил этот хмель. От холода, от злобы, от той пустоты, в которой я жил последние двадцать лет.

— Кто ты? — спросил я у нее. Она спала. — Кто ты такая, Полина, что я делаю для тебя то, чего не делал ни для кого?

Она не ответила.

Но я знал ответ.

Ты — та, ради которой я готов стать другим. Или хотя бы попытаться.

К утру температура спала.

Я измерил — 37,8. Еще не норма, но уже не опасно. Дыхание стало ровным, бред прекратился. Она спала глубоким сном — тем сном, который приходит после болезни, когда организм наконец-то справляется с угрозой.

Я сидел в кресле напротив кровати, сжимая в руках чашку с остывшим хмельным чаем. Не спал всю ночь. Не мог спать — все смотрел на нее, слушал ее дыхание, следил, чтобы не начались судороги. И думал.

Думал о том, что произошло.

Я — Илья Архипов, человек, которого боятся даже те, кто держит в руках оружие, — просидел всю ночь у постели девушки, которую украл. Я поил ее отваром, делал припарки, менял бинты. Я боялся, что она умрет. Я боялся, что она останется жива и будет меня ненавидеть.

Как это назвать?

Я не знал.

Я знал только, что прежний Илья умер где-то там, в саду Верещагина, когда смотрел на нее, стоящую у окна. И что новый Илья — тот, который сейчас сидит в кресле и сжимает чашку с хмелем — не знает, что ему делать дальше.

Заставить ее полюбить меня?

Я не умел заставлять любить. Я умел заставлять бояться, подчиняться, слушаться. Но любовь? Это было вне моей компетенции.

Но я знал одно: если она полюбит меня сама — без принуждения, без страха, без сделки — это будет стоить всего. Всего, что у меня есть. Всего, что я строил. Всех моих денег, власти, империи.

Я готов был отдать все. Просто чтобы она посмотрела на меня не с ужасом, а с теплом.

Или я сломаю ее.

Это был второй вариант. Я не отказывался от него. Если она не сможет полюбить, я сделаю так, что она не сможет уйти. Привяжу ее к себе страхом, привычкой, зависимостью. Сделаю так, что без меня она не сможет дышать.

Как хмель.

Хмель не спрашивает, хочет ли дерево, чтобы его обвивали. Он просто вьется. И дерево либо смиряется, либо умирает.

Я не хотел, чтобы она умирала.

Я хотел, чтобы она смирилась.

Или полюбила.

Но это было уже не в моей власти.

Она проснулась в полдень.

Я сидел в кресле, сжимая в руках уже десятую чашку чая, и смотрел, как ее ресницы дрожат, веки поднимаются, и серо-зеленые глаза — сонные, мутные, но живые — смотрят на меня.

— Где я? — прошептала она.

— У меня, — ответил я. — В безопасности.

Она попыталась сесть, но застонала — тело болело. Я подошел, помог ей приподняться, подложил под спину подушку.