Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 57 – Елена Амеличева

Я смотрела на эту суматошную, живую, родную картину и не могла сдержать счастливой улыбки. У нас отныне были союзники в горах, белая глина в руках и растущее, как горный ручей после весеннего таяния снегов, новое, трепетное и такое сильное чувство здесь, в самой глубине сердца.

Герцог Лортанский со своими бумажными угрозами и спесью казался теперь таким далеким, почти призрачным и незначительным. Наша общая крепость, сложенная из мыла, упрямства, верных друзей и этой новой, хрупкой связи, становилась все прочнее и неприступнее с каждым днем.

Тот день, последовавший за нашей победной поездкой, был похож на спелый, сочный персик — золотистый, благоухающий и налитый сладким, почти осязаемым соком покоя и удовлетворения.

Мы с Лисом проводили первые испытания новой партии мыла с белой глиной. Оно получалось поистине удивительным — нежным, как крем, но твердым и упругим, а пенилось оно пышным, стойким облаком, которое пахло… пахло успехом.

В воздухе лаборатории витал свежий, бодрящий аромат мяты и чабреца, смешанный с более глубоким, основательным, землистым запахом самой глины. Это был запах нашей с ним общей, выстраданной победы.

Лис, стоя у медного котла, медленно и методично помешивал загустевающую массу длинной деревянной лопаткой. Его рукава были засучены до локтей, открывая сильные, рельефные, загорелые предплечья, по которым стекали капельки пота. Солнечный луч, пойманный в ловушку запыленного окна, играл в темных, непокорных волосах, и я поймала себя на том, что просто смотрю на него, затаив дыхание, забыв о котле, о мыле, обо всем на свете.

Он почувствовал мой взгляд, обернулся, и в обычно таких серьезных глазах вспыхнула и заиграла та самая, теплая, смущенная искорка, от которой у меня по всему телу разливалось сладкое, парализующее тепло.

— Нравится? — спросил тихо, и в низком голосе звучала не привычная насмешка, а что-то новое, смущенно-нежное и вопрошающее.

— Очень, — прошептала в ответ, и в этом одном слове заключалось гораздо больше, чем просто оценка качества мыла.

И в этот самый хрупкий, идиллический миг, словно сама судьба решила вставить свое слово, в лабораторию, сломя голову, без стука, ворвались Кир и Аленка. Их лица, обычно такие румяные, были мертвенно-бледны, глаза — огромные, полные неподдельного ужаса.

— Тэя! Лис! — запинаясь и задыхаясь, выдохнул Кир, хватая меня за подол платья. — Там… там он! У ворот!

— Дракон! — прошипела Аленка, ее пальцы впились мне в руку. — Настоящий! Приехал на большой-пребольшой черной карете, с солдатами! И смотрит… он так смотрит, как будто все уже его!

Ледяная волна, знакомая и оттого не менее страшная, прокатилась от пяток до затылка, сковывая каждую мышцу. Лис мгновенно выпрямился, отбросив лопатку с таким звонким стуком, что тот прозвучал как вызов. Его лицо стало непроницаемой каменной маской готовности, но в глазах, обращенных ко мне, я прочитала не просто решимость — а обет. Обет стоять насмерть.

— Готовься, — сказал коротко, и в этих двух словах был весь наш общий путь: от вражды до этой хрупкой, но нерушимой связи.

Мы вышли на крыльцо, и идиллию нашего мирного утра с запахом мыла и трав безжалостно разорвал грубый скрежет колес о щебень и нервное, чужое ржание лошадей. Во двор, подняв удушающую тучу пыли, въехала тяжелая, похожая на катафалк, карета с фамильным гербом де Рагдаров — дракон, сжимающий кошель. Но чешуйчатый на дверце казался потускневшим, потертым, как и его хозяин, будто сама позолота с него осыпалась от стыда.