Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 60 – Елена Амеличева

Джардар окинул эту немую, но такую громкую стену из людей взглядом, полным лютой ненависти и… внезапного, панического страха. Он понял. Понял, что здесь, в Заречье, его драконья харизма, его столичные уловки и позолоченное высокомерие — бессильны.

Дракон резко, почти по-воровски, развернулся, что-то хрипло и неразборчиво бросил своим перепуганным гвардейцам и, спотыкаясь о собственную тень, почти ввалился в карету. Дверца захлопнулась с таким оглушительным, финальным грохотом, будто рухнули небеса всего его жалкого, выморочного мира.

Мы стояли и молча, как один организм, смотрели, как черная, как воронье крыло, карета уезжает, поднимая за собой саван из пыли. И когда она окончательно скрылась из виду за поворотом, я почувствовала, как с моих плеч свалилась и разбилась вдребезги какая-то огромная, давившая годами тяжесть.

Я сделала глубокий, по-настоящему первый свободный вдох и обернулась к Лису. Он смотрел на меня, и в его глазах, этих глубоких, как ночное небо, омутах, было нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание и земля поплыла под ногами — безмерная гордость, жгучее восхищение и та самая, настоящая, дикая и неограненная любовь, что сильнее любых слов.

— Ну что, графинюшка, — тихо сказал он, и в его голосе звучали и усталость, и облегчение, и та самая, редкая нежность, что была моим самым большим сокровищем. — Похоже, ты только что одним выстрелом уложила двух зайцев. Объявила войну на два фронта. Герцогу и… призраку прошлого.

— А мы справимся, — улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как сердце поет в груди победный, ликующий гимн освобождения. — Потому что мы — команда. Настоящая.

А Бестия, наконец-то закончив свой демонстративный туалет, громко, требовательно и с легким упреком мяукнула, явно давая понять, что все эти затянувшиеся драматические разборки с бывшими супругами — сущая ерунда и дурной тон по сравнению с таким важным и не терпящим отлагательств делом, как ее собственный, безнадежно опаздывающий обед.

Тишина, воцарившаяся после визита Джардара, была обманчивой и тягучей, как затишье перед настоящей горной грозой. И гроза эта пришла не с неба, а с земли — с топотом чужих лошадиных копыт, скрипом тяжелых колес и грубыми, чужими акцентами. Герцог Лортанский, получив от своего зятя, должно быть, самый унизительный и яростный отчет, перешел от подлых тайных поджогов к открытому, демонстративному давлению.

Его люди, здоровенные, как быки, детины в синих ливреях с вышитым ястребом, перекрыли главную, единственную сносную дорогу к городу, «проверяя» каждую телегу под надуманным предлогом поиска контрабанды или «неуплаченных герцогских пошлин».

Они задерживали наших поставщиков, пугая их неясными, но зловещими угрозами «навлечь на себя гнев его светлости», так что купец, везший нам драгоценное оливковое масло, развернулся на полпути, а возчик с древесной золой, необходимой для щелока, «внезапно» вспомнил о других, крайне срочных делах в противоположном конце графства.

Первой, как всегда, забила тревогу приметливая и сообразительная, всюду поспевающая Аленка, примчавшаяся с «передовой» с развевающимися, как знамена, черными косами и пылающими от негодования щеками.

— Они там, как стена стоят! Не пускают никого! — выкрикнула она, запыхавшись и опираясь на косяк двери. — И рожи такие важные, будто дорогу эту сами построили! Говорят, дорога теперь «герцогская» и за проезд надо платить, а у кого нет денег — пусть полем топает!