Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 63 – Елена Амеличева

То их начищенные до блеска сапоги «чудесным образом» оказывались намертво приклеенными сосновой смолой к пеньку во время привала, то в их котелки с дымящейся похлебкой загадочным образом попадала щедрая горсть древесной золы, превращая обед в несъедобную кашу.

Наша жизнь напоминала веселый, хоть и постоянно напряженный, уличный спектакль, где мы были одновременно и режиссерами, и актерами, и благодарными зрителями.

Как-то раз мы с Лисом возвращались с дальней горной тропы, куда ходили за новой партией дикой мяты. День был знойным, воздух звенел от стрекоз и пчел, а с безоблачного неба лился густой, золотой, почти осязаемый мед солнца.

Мы шли молча, но это молчание было комфортным, даже уютным, наполненным общим делом, пониманием с полуслова и чем-то еще, большим и невысказанным, что витало между нами, как терпкий запах нагретой хвои и собственного учащенного пульса.

Вдруг Лис остановился, заставив меня замереть следом. Мы были на самом краю скалистого обрыва, откуда открывался вид, от которого перехватывало дыхание, на все наше Заречье, как на ладони. На наш замок с пестрыми, как лоскутное одеяло, заплатками на крыше, на тонкий, упрямый дымок из трубы мыловарни, на крошечные, но такие родные фигурки людей, копошащихся в поле.

— Маттэя, — произнес он, и в его обычно таком уверенном голосе прозвучала непривычная, почти болезненная напряженность. — Есть нечто… нечто, что ты должна знать. Прежде чем… прежде чем это станет для всех очевидным. И пока у меня еще хватает духу это сказать.

Я повернулась к нему, отрывая взгляд от долины. Его лицо было серьезным, почти суровым, а в глубине темных, как беззвездная ночь, глаз плескалась и пульсировала та самая, знакомая мне по редким моментам слабости, тень глубокой, застарелой боли.

— Слушаю, — мягко сказала, чувствуя, как сердце замирает в предчувствии.

Он глубоко, с усилием вздохнул, словно готовясь прыгнуть с этого самого обрыва в ледяную, бездонную воду.

— Я не совсем… не совсем тот, за кого себя выдаю. Не совсем человек. — Он произнес это так тихо, что слова едва долетели до меня, и смотрел при этом куда-то вдаль, за горизонт, будто смертельно боясь увидеть в моих глазах ужас или отвращение. — Моя мать… она была из здешних, простая женщина. А отец… — снова запнулся, и его горло сжалось. — Отец был из Древнего Горного Клана. Демоном.

Воздух вокруг нас словно загустел и застыл, перестав вибрировать от жужжания насекомых. Демон. Вот откуда его нечеловеческая, звериная сила, его почти мистическое знание трав и ядов, его пронзительный, видящий в полной темноте взгляд. Вот почему он всегда был одиноким волком, дичком, сторонившимся людей, как огня.

— Я скрывался всю жизнь, — продолжил Лис, все так же не в силах поднять на меня глаза. — Не хотел принадлежать ни к их миру — жестокому, полному интриг и жажды власти, ни к миру людей. Люди… они боятся и ненавидят то, чего не понимают. А его мир… он беспощаден. Я выбрал тень. Одиночество. Пока… пока не встретил тебя.

Он наконец повернул ко мне лицо, и в его глазах была такая обнаженная уязвимость, такая детская, незащищенная надежда и страх, что мое собственное сердце сжалось от острой, щемящей боли за него.

— И теперь я боюсь, — прошептал, и в голосе звенела отчаянная, неподдельная искренность. — Что ты увидишь во мне чудовище. Нелюдя. Что отвернешься. И это… это будет хуже, чем все годы одиночества, вместе взятые.