Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 1 – Саяна Горская

Двадцатый час считаю трещины на потолке, чтобы не взвыть от боли.

Лампы жужжат. Во рту сухо и привкус железа, потому что губы искусаны в кровь. Линолеум липнет к ступням, когда пытаюсь встать на схватке, чтобы хоть как-то пережить ощущения, вспарывающие меня без анестезии.

У меня не люкс палата, и нет модной нынче доулы, что поёт песни и помогает продышать боль. Только стены с облупленной краской и чужие стоны из соседней родовой.

Я здесь, кажется, уже вечность, хотя говорят, что двадцать часов. Схватки приходят и уходят, как чёрные волны, и каждая забирает кусочек меня. Стараюсь дышать как учили в умной книжке, но в какой-то момент книжка кончается, остаётся только тело: горячее, мокрое, уставшее и измотанное. Тело, которое никак не может понять, чего от него хотят.

Я знала, что роды — процесс сложный и болезненный. Готовилась к этому важному дню и настраивала себя, готовя к возможным трудностям, но не думала, что это будет похоже на агонию.

— Ничего, доченька, ничего, — повторяет без конца акушерка, крупная добрая тётка, перетянутая белым халатом. Смотрит мимо меня, куда-то за плечо, чуть косит в одну точку, словно на стене есть знак, которого я не вижу. — Дыши. Вдыхай носом, выдыхай, умница. Всё пройдет, всё забудется.

Она повторяет это, даже когда я молчу, стиснув зубы.

Очередная схватка накрывает и меня ломает пополам. Хватаюсь за спинку кровати. Костяшки белеют. В висках гул. В животе скручивается тугая верёвка.

Заглядывает врач. Это сухая, уставшая женщина в прямоугольных очках, вечно сползающих на нос. Она говорит что-то про раскрытие, окситоцин, неэффективные схватки и вялую родовую деятельность. Слабо понимаю смысл её слов, но кажется, это значит, что я не очень хорошо справляюсь.

Датчик КТГ пищит. Сердечко внутри стучит отчаянно, и я ловлю этот стук, как спасение. Бессвязно шепчу:

— Держись. Держись, моя девочка. Ещё немного.

Лопается пузырь.

Горячо. Стыдно.

Воды мутные и зеленоватые, и все вокруг вдруг странно напрягаются, начинают двигаться быстрей, разговаривать громче и резче.

— Мекониальные воды!

Я не знаю, что это, но по их лицам понимаю: плохо.

Схватки становятся как волны в шторм. Меня кидает, скручивает, и совсем-совсем не отпускает.

— Тужься, тужься, умница, — ладонь акушерки сжимает моё плечо. — Ничего, доченька, ничего. Всё пройдет, всё забудется. Ещё немного постараться нужно.

Колени дрожат, спину ломит, крестец распарывает огнём.

— Ещё. Молодец. Ещё… А теперь стоп. Не тужься!

Я не могу остановиться. Моё тело словно живёт отдельной жизнью, но я из последних сил стараюсь сделать так, как велят. Весь мир мой сжимается до коротких команд. И сквозь треск лампы, гул крови в ушах и металлический лязг инструментов я слышу крик.

Тонкий, высокий, больше похожий на писк.

Тянусь туда всем телом: моя, моя, моя!

— Дайте! — Не узнаю собственный голос. Он хриплый, севший, сорванный.

Детский плач вдруг обрывается. В палате воцаряется неестественная, стерильная тишина, долбящая по барабанным перепонкам сильней любого громкого звука. Я знаю, что это дурной знак. Чувствую это каждой клеточкой измученного тела.

— Асфиксия! Санация, отсос!

Трубка шипит, как змея. Кто-то держит мои колени, чтобы я не сорвалась с места.