Книга Ночной абонемент для бандита, страница 3 – Любовь Попова

— Так бы сразу и сказали, — пробую сделать шаг вперёд, но его пальцы остаются на моей шее, как стальной обруч. — Так мне идти или стоять?

— Закрыть рот. И говорить только тогда, когда я тебя о чём-то спрошу.

Я ругаю себя за болтливость. Но я всегда говорю много, когда страшно. Слова — мой способ отгородиться от тишины, которая душит не хуже его пальцев. Теперь остаётся ждать. Ждать приказа.

И от этой мысли мурашки поднимаются от поясницы к затылку. Ведь, если я хочу завтра, восемнадцатого октября, встретить свой второй день рождения, придётся выполнить всё. Всё, что он прикажет.

Мы медленно продвигаемся к подсобке.

Он сзади. Я чувствую его шаги — как второе дыхание, но не своё.

В груди давит, как перед обмороком.

Наощупь вытаскиваю из ящика коробку с аптечкой. Пластик холодный, шершавый, скользкий от волнения в ладонях.

В голове уже формируются три ехидных замечания — привычный способ отогнать страх. Но я их глотаю. Один за другим. Как горькие пилюли, без воды.

Не до иронии. Сейчас — точно не до неё.

— Ну что встала? Повернись, — говорит он негромко, но резко. Как команда.

Я качаю головой.

Ведь если я повернусь — увижу его лицо. Если увижу — смогу запомнить. А если запомню — он это поймёт. И тогда...

— Ты оглохла? — его палец впивается в мою спину, холодный металл пистолета отчётливо ощущается сквозь ткань. Давит. Дрожит чуть. Или это я дрожу?

— Если я увижу ваше лицо… вы не оставите меня в живых, — выдыхаю тихо, не оборачиваясь.

— Фильмов, что ли, насмотрелась? — в голосе усмешка, но не весёлость. Нечто жёсткое, усталое. — Если человек хочет убить, он убьёт. Я в маске. Можешь поворачиваться.

Я зажмуриваюсь — будто это может что-то изменить. Хотя тут и так темно.

Тьма — как плотная ткань, прилипшая к коже.

Медленно поворачиваюсь.

Поднимаю коробку и протягиваю ему, не глядя в лицо.

Он не берёт.

— Ну что ещё?.. — голос срывается. Я открываю глаза — и тут же закрываю.

Да, он в маске. Целиком. Плотная, чёрная ткань, только прорези для глаз.

Наверное, поэтому голос такой глухой — как будто говорит не человек, а стенка шкафа.

Я снова открываю глаза, но теперь не выше его подбородка. Опускаю голову.

Господи.

Как же всё-таки страшно.

Это не просто страх — это холодная дрожь внутри грудной клетки.

Ощущение, будто стою на самом краю обрыва, покачиваясь на ветру.

Не зная — толкнёт ли он меня вниз или отступит и даст шагнуть обратно на сушу.

Он сует свободную руку в карман. Я слышу шуршание.

Фонарик.

Он щёлкает — и луч света выстреливает вверх, затем плавно опускается на нас.

Подсобка без окон освещается тускло, но достаточно, чтобы всё стало реальным.

Слишком реальным.

Он тут же захлопывает за нами дверь, защёлкивает щеколду.

Щелчок. Тихий. Но окончательный.

Как последний штрих в картине, которую уже не изменить.

Пистолет по-прежнему направлен на меня.

Я не поднимаю головы. Глядеть ему в лицо — значит признать, что мы тут на равных. А мы — нет.

Но я вижу его обувь.

Белые кроссовки — узнаваемый американский бренд. Чистые… почти.

Почти.

На носках — тёмные пятна. Маленькие. Круглые. Кровь? Она уже подсохла, впиталась в ткань, но всё ещё проступает.

Я чувствую, как пот катится по позвоночнику.

Как каждая мысль становится тяжёлой, как гвоздь.

— Давай только без глупостей, — говорит он.