Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 88 – Диана Фурсова

— Это — только мне. Никто без меня не жжёт. Ни здесь, ни в покоях, ни у детей.

Грета кивнула сразу.

Мира — ещё быстрее.

— А это? — Алина подняла небольшие сухие шарики с терпким, почти аптечным запахом.

— Каменная рябь, — ответила Ивона. — От живота, женской боли и чтобы кровь останавливать после родов.

Алина замерла на миг.

После родов.

Потому что любое лекарство, связанное с кровью после рождения, теперь звучало для неё иначе. Сквозь Аделаиду. Сквозь тот потерянный ребёнок, о котором дом велел молчать.

Она очень спокойно положила коробку ближе к себе.

— Вот это мы изучим отдельно.

Ни Мира, ни Грета не спросили почему.

Хорошо.

Ещё через полчаса стол был уже не просто столом. Он стал картой её нового мира.

Слева — ткани, иглы, ножницы, пузырьки, мыло.

Справа — травы: от жара, от кашля, от боли, от “женского”, от сна, от крови, от дурного духа в комнате.

По центру — список того, чего не хватает.

— Нам нужны ступка и пестик, — сказала Алина. — Не эти жалкие деревянные миски, а нормальная каменная. Ещё отдельные мешочки под каждую траву. Подписанные. И короб только под детское.

— Сделаем, — сказала Ивона.

— Ещё мне нужен человек, который ходит за травами не как баран по полю, а знает, что рвёт.

— Внизу у предместья есть старая вдова Марта, — сразу отозвалась Грета. — Её все за ведьму держат, потому что она умеет сушить так, что трава три зимы живёт.

— Прекрасно. Ведьмы обычно полезнее половины дипломированных дураков. Позовёте её.

Мира прыснула и тут же прикрыла рот ладонью.

Алина подняла бровь.

— Что смешного?

— Ничего, миледи. Просто… вы говорите как человек, которому не страшно.

Алина медленно положила в короб тонкий стебель, пахнущий горечью.

— Страшно, — ответила она. — Но это не отменяет дела.

В кабинете стало тихо.

Почти хорошо тихо.

Только за дверью всё ещё ходили, ждали, кашляли и шептались.

Её мир рос.

Быстро.

Опасно.

Правильно.

Она уже собиралась продолжить разбор трав, когда в дверь коротко стукнули.

Не робко.

Не по-пациентски.

Рейнар.

Алина узнала его ещё до голоса — по тому, как внезапно напряглось что-то внутри, совсем не относящееся ни к врачебной собранности, ни к холодной злости.

Плохо.

Очень.

— Войдите, — сказала она.

Он вошёл уже без верхнего камзола. В одной тёмной рубахе, расстёгнутой у горла, с ещё влажными после умывания волосами. Бледнее, чем утром. Но стоял прямо. И двигался осторожнее — значит, плечо действительно болело сильнее, чем он хотел показывать.

Повязку менял не сам.

Хорошо.

Хоть тут послушался.

Его взгляд скользнул по комнате. По столу. По трем коробам трав. По Мире и Грете, замершим так, будто в кабинет вошёл не мужчина, а проверка богов. По вычищенным инструментам. По отдельным стопкам полотна.

— Я смотрю, — произнёс он, — вы за полдня успели объявить войну грязи, безграмотности и всему хозяйственному укладу разом.

— Только тому, что особенно раздражало, — сухо отозвалась Алина. — Остальному дам шанс до завтра.

Уголок его рта дрогнул.

Очень быстро.

Но Мира и Грета всё равно это увидели. И, разумеется, тут же уткнулись в коробы с травами так, будто их внезапно начала страшно волновать судьба корня ледяницы.

Умницы.

— Вы что-то хотели? — спросила Алина.

— Проверить повязку.

— Или меня?

— Это уже зависело от того, что увижу.