Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 85 – Диана Фурсова

К вечеру кабинет снова наполнился.

Но теперь в нём жило новое.

Не только доверие.

Ожидание удара.

И под этим ожиданием Алина работала ещё жёстче, ещё собраннее. Проверяла каждый пузырёк. Каждую повязку. Каждую запись. Лично мыла руки всем, кто лез к детям без воды. Освин больше не появлялся, но его тень будто осталась в углах комнаты — вместе с ядовитым, сухим шипением про шарлатанку и цирк.

К сумеркам, когда последний ребёнок уснул у матери на руках, а старуха уже второй раз прогнала от двери непрошеного писаря из интендантского двора, в кабинет вошла Ивона.

Лицо у неё было странное.

Слишком спокойное.

А это всегда дурной знак.

В руках — две книги и сложенный лист.

— Миледи, — сказала она тихо. — Вы просили записи по лазарету и хозяйству.

— Просила.

— Я принесла. Но ещё нашла кое-что в расходной книге Освина.

Алина почувствовала, как внутри всё стягивается.

— Что именно?

Ивона положила лист на стол.

Список имён.

Не пациентов.

Женщин.

Служанки, прачки, жёны солдат, одна кухонная девчонка, две вдовы из предместья.

Рядом с каждым именем — короткая пометка рукой Освина:

“нервная”, “склонна к обморокам”, “неуравновешенная”, “жалуется без причины”, “истерична”.

А внизу, под списком, уже знакомая формулировка:

“Наблюдать. При необходимости назначить успокоительный сбор.”

Алина медленно подняла голову.

И в этот момент поняла две вещи сразу.

Первая: он не просто лечил плохо.

Он годами клеймил неудобных женщин одним и тем же словом, делая их безопасными для любого, кто захочет их сломать.

И вторая — хуже.

Самое последнее имя в списке было добавлено совсем недавно.

Свежими чернилами.

Аделаида Вэрн.

Свежие чернила на её имени выглядели хуже крови.

Не потому, что удивили. Потому, что подтвердили слишком многое разом.

Аделаида Вэрн.

Под одной строкой с прачками, служанками, солдатскими жёнами и вдовами. Под теми же аккуратными, сухими, почти хозяйственными словами: “нервная”, “неуравновешенная”, “истерична”, “наблюдать”. Как будто женщина — не человек, а неудобный симптом, который нужно притушить настоем, завалить в постель, обезвредить на бумаге раньше, чем она успеет открыть рот.

Алина стояла над листом и чувствовала, как внутри поднимается не ярость даже.

Холод.

Тот самый, полезный, на котором хорошо режут, шьют и ломают чужие игры.

— Когда он это написал? — спросила она.

Ивона не сразу ответила. Наклонилась, вгляделась в нижнюю строку, будто хотела вычитать из засохших чернил не только время, но и степень чужой подлости.

— Не раньше вчерашнего вечера, миледи. Может, сегодня утром. Чернила ещё не выцвели. И рука у него здесь торопилась.

Алина кивнула.

Конечно, торопилась.

Потому что Освин уже понял: новая Аделаида опаснее старой. Старую можно было списать на нервы. Новую — только на “опасное вмешательство”, “женскую самоуверенность”, “шарлатанство” и те же нервы, если действовать быстро и грязно.

Старуха у двери, та самая из предместья, заглянула в кабинет и, щурясь, спросила:

— Миледи, мне ещё сидеть или уже можно пойти кости погреть?

— Сидеть, — отозвалась Алина, не поднимая глаз. — Но если замёрзнешь, велишь Мире дать тебе горячего отвара.

— О, — старуха хмыкнула, — теперь я, значит, тоже у вас в приличных больных.

— Нет. У меня приличных нет вообще.