Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 29 – Диана Фурсова

Подлекарь не ответил.

— Ему нужен покой, тепло, частая смена повязки и наблюдение за дыханием. Если крови станет больше — немедленно ко мне. Если начнёт синеть губа или не сможет лежать — тоже. И не заставлять его маршировать героем по двору.

— Он должен был завтра встать, — пробормотал Освин.

— Конечно. А послезавтра, вероятно, умереть красиво и дисциплинированно.

Даже Рейнар на это ничего не сказал.

Он просто смотрел на неё так, что Алина уже не могла не чувствовать этого взгляда.

Не холодного теперь.

Сосредоточенного. Острого. Как будто он видел не только женщину перед собой, но и впервые — пользу, силу, которую до сих пор не с чем было сравнить.

И это ощущалось слишком ясно.

Слишком горячо.

Чтобы не смотреть на него, Алина повернулась к столу с перевязками.

И тут увидела совсем уж вопиющее.

На деревянной поверхности лежали инструменты. Нож, щипцы, иглы, крючок — всё вперемешку, на одном полотне, едва обтёртое, местами с засохшей бурой кромкой у металла.

Она застыла.

Потом очень медленно повернулась к Освину.

— Этим вы режете живых?

— Инструменты были кипячены утром, миледи…

— А после этого валялись в общем воздухе рядом с грязными бинтами, руками и вашим драгоценным здравым смыслом?

Он открыл рот.

И снова закрыл.

Алина взяла щипцы двумя пальцами, как что-то особенно оскорбительное для профессии.

— Нет, — сказала тихо. — Всё. С этого момента здесь будут новые правила.

Лазарет замер.

Рейнар скрестил руки на груди. На мгновение. И тут же едва заметно поморщился — боль в плече никуда не делась.

Алина увидела, конечно.

Но пока отложила.

— Отдельно чистые перевязки. Отдельно грязные. Вода меняется не “когда помутнела”, а после каждого тяжёлого пациента. Инструменты кипятить после использования и хранить закрытыми. Столы мыть горячей водой и щёлоком. У всех, кто трогает раны, чистые руки и короткие ногти. И если я ещё раз увижу, что вы перевязываете человека тем, чем до этого вытирали таз, я сама найду вам применение похуже.

— Вы собираетесь превратить крепостной лазарет в королевскую лечебницу? — не выдержал Освин.

— Нет, — ответила Алина. — Я собираюсь превратить его в место, где люди хотя бы не дохнут от вашей небрежности.

Тишина.

Потом кто-то с дальних коек негромко, но отчётливо сказал:

— Вот это правильно.

И это было всё.

Иногда достаточно одного голоса, чтобы остальные перестали делать вид, будто ничего не слышали.

По лазарету прошёл глухой ропот. Не бунт. Не смех. Скорее то особое движение воздуха, когда люди, измученные болью и привычным беспорядком, вдруг допускают мысль: а что, если эта странная женщина и правда знает, что делает?

Освин побледнел ещё сильнее.

— Милорд, — начал он, явно ища поддержки у генерала. — Я не могу отвечать за всё, если теперь каждая…

— Сможете, — перебил Рейнар. — Но уже не один.

Он посмотрел на Алину.

Слишком долго. Слишком открыто для человека, привыкшего держать лицо как броню.

— Что вам нужно? — спросил он.

Вопрос прозвучал так, будто речь шла не о сиюминутной прихоти, а о военном запросе.

Алина медленно развернулась к нему.

Вот он.

Момент, когда можно было просить скромно, осторожно, как просит зависимая женщина в чужом доме.

Или правильно.

— Чистый лён, много. Большие котлы для кипячения. Щёлок. Отдельный шкаф под инструменты. Ещё два таза. Жаровню. Ножницы получше этих. И людей, которые умеют слушать, а не изображать глубокую преданность, пока пациент гниёт.