Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 182 – Диана Фурсова

Тело отозвалось мгновенно.

Проклятье.

— Это уже сделали, — тихо сказал он.

И вот тут ей захотелось одновременно ударить его и закрыть глаза.

Потому что в этом прикосновении не было ни жадности, ни приказа, ни даже прямой страсти.

Хуже.

Забота.

После всего — именно она.

И именно поэтому страшнее.

Алина не отшатнулась.

Только сказала почти шёпотом:

— Вы выбрали очень плохой момент, чтобы быть нежным.

Его пальцы замерли.

Потом медленно опустились.

— Я не нежен, — так же тихо ответил он.

Она чуть склонила голову.

— Тогда у вас очень опасные руки, милорд.

Уголок его рта дрогнул.

На этот раз почти болезненно.

— Это я уже слышал.

Они стояли слишком близко.

И оба знали: ещё шаг, ещё слово не туда — и всё снова сорвётся.

Но теперь это было бы даже хуже, чем раньше.

Потому что после письма о разводе, после ведьмы, после его признания про уязвимое место любой поцелуй, любое прикосновение можно было бы назвать не слабостью, а уликой.

Этим и пользовались бы.

Он отступил первым.

Слава богам.

И, кажется, себе самому тоже.

— Спать, — сказал Рейнар уже обычным голосом. — Хотя бы два часа.

— Опять приказываете?

— На этот раз — как человек, которому завтра нужна не ваша гордость, а живая голова.

— Это почти романтично.

— Не начинайте.

— Уже начала.

Плохая, упрямая искра между ними вспыхнула и тут же погасла.

Но хватило.

Слишком.

Он взял письмо, кольцо и обугленный клочок.

— Утром кухня. Потом западная галерея. Потом ведьма.

— Потом дворец.

— Потом, — тихо сказал он, — посмотрим, кто ещё решит, что имеет право говорить о нашем браке без нас.

И вышел раньше, чем она успела ответить.

Утро началось с бульона, слухов и ссылки.

Сначала всё шло почти так, как задумала Алина.

Во внутреннем дворе у кухни ещё не успел растаять ночной снег, когда туда потянулись жёны офицеров, кухарки, девчонки из прачечной, двое старших писцов, трое раненых из лазарета, которым “только посмотреть”, и, конечно, половина гарнизона под разными предлогами. Кто-то нёс корзины с корнеплодами, кто-то — мешок овса, кто-то — детей с красными зимними носами. Дара грохотала котлами так, будто собиралась накормить не крепость, а осаждённый город. Мирна трясущимися пальцами держала новую книгу учёта. Грета с Мирой расставляли кувшины с кипячёной водой. Марта сидела на лавке у стены, как старая ворона на колокольне, и видела всё.

Алина стояла у длинного стола в сером шерстяном платье, без лишнего шитья, с собранными волосами и синяком на скуле, который не стала скрывать специально.

Пусть смотрят.

Пусть запоминают именно это лицо, а не ту дрянь, которую уже, наверняка, понесли по столице: безумная, бесплодная, неуместная жена генерала.

— Для детей в мороз, — говорила она, показывая на котёл, где медленно доходил лёгкий овсяный отвар, — не жирное мясо с утра и не сладости с пустым животом. Сначала тёплая вода. Потом жидкая каша. Если ребёнок после горячки — добавляете соль, а не мёд ложками, как будто хотите его сразу добить любовью.

Женщины слушали.

Не как благородную даму, которой вежливо кивают.

Как человека, у которого слова можно унести домой и вечером проверить на собственном сыне.

Это было лучше всего.

Опаснее всего.

Именно то, что ей и было нужно.

Рейнар не подходил близко. Стоял поодаль, у края двора, рядом с Тарром и двумя офицерами. Тёмный, неподвижный, слишком заметный, чтобы его можно было не видеть, и слишком сдержанный, чтобы понять по лицу, доволен ли он тем, как его жена фактически превращает кухню в военный совет.