Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 167 – Диана Фурсова

— Вон, — сказал он.

Тихо.

Очень.

Хольт на секунду закрыл глаза.

Понял, что зашёл слишком далеко.

Но поздно.

— Я уйду, — так же тихо ответил он. — Но настой вы всё равно примете. И руку дадите перевязать до рассвета, иначе к полудню она снова онемеет. А насчёт остального… — старик всё-таки бросил короткий взгляд на Алину, — может, уже пора перестать лечить гордость молчанием.

Он поставил на стол тёмный флакон и вышел.

Дверь закрылась.

Теперь тишина стала уже не ледяной.

Мёртвой.

Алина стояла, не чувствуя пальцев.

Не от испуга. От того, как резко сошлось всё.

Старое ранение.

Плечо.

Онемение.

Наследник только на бумаге.

Не просто политическая уязвимость.

Мужская рана, о которой молчат до последнего, потому что в таких мирах это почти равноценно кастрации на площади.

Проклятье.

Она медленно подняла глаза.

Рейнар стоял к ней вполоборота, глядя в темноту за окном, и впервые за всё время казался не страшным.

Одиноким.

Очень.

Но это ощущение было опаснее страха.

Потому что вызывало не желание защищаться.

Желание подойти ближе.

Нельзя.

Совсем нельзя.

— Теперь, — сказал он, не оборачиваясь, — вы, должно быть, понимаете ещё больше.

Голос был ровным.

Слишком.

Как натянутая проволока.

Алина не ответила сразу.

Потому что любой ответ сейчас мог стать ошибкой.

Сочувствие — унижением.

Молчание — жестокостью.

Ложь — оскорблением.

Она выбрала единственное, что умела лучше всего.

Факт.

— Это не просто плечо, — тихо сказала она. — То ранение ушло глубже.

Он медленно повернул голову.

Золотые глаза в полутьме казались почти чёрными.

— Вы поразительно наблюдательны.

— У меня работа такая.

— Нет. — Он сделал шаг к столу. — У вас дурная привычка влезать руками туда, куда вас не приглашали.

— Особенно если там гниёт, а все делают вид, что это просто семейная особенность.

Вот теперь он посмотрел прямо на неё.

Тяжело. Прямо. Без права уклониться.

— И что вы поняли?

Вопрос прозвучал почти грубо.

Не потому, что он хотел её унизить.

Потому что уже был унижен самим фактом этого разговора.

Алина почувствовала, как под рёбрами сжалось.

Не жалость.

Что-то хуже.

Понимание.

— Я поняла, — сказала она медленно, — что вас делают уязвимым не только через меня. И не только через политику. Вас уже давно держат за горло тем, что в таком доме мужчинам не прощают.

Уголок его рта дёрнулся.

Не в улыбке.

В злой тени чего-то слишком личного.

— Вы не знаете, что мужчинам в таком доме прощают.

— Зато уже знаю, чего не прощают. Бесплодия. Слабости. Зависимости от жены. Отказа от линии. Любого намёка на то, что великий генерал не способен обеспечить дому будущее собственным телом, а не чужой бумагой.

С каждым словом воздух становился тяжелее.

Но она не остановилась.

Потому что уже видела: правда не оскорбляет его сейчас. Она просто лежит на том месте, куда он слишком долго не позволял никому наступать.

Рейнар подошёл к столу.

Опёрся ладонями о край.

— Осторожнее, Аделаида.

— Я и так осторожна. Иначе сказала бы хуже.

— Например?

Она посмотрела на его плечо. На то, как он его бережёт, даже не замечая этого. На тень боли у рта. На флакон, который принёс Хольт. И на все их разговоры о наследнике, которые теперь внезапно перестали быть просто внешней угрозой.

— Например, — тихо сказала Алина, — что теперь я понимаю, почему вы так ожесточались всякий раз, когда речь заходила о детях. И почему вам было удобнее считать прежнюю Аделаиду слабой, истеричной и неудобной, чем смотреть на то, что в этом браке сломано не только в ней.