Книга Все оттенки ночи. Страшные и мистические истории из переулков, страница 145 – Анна Сешт, Олег Крамер, Екатерина Каретникова, и др.

— Ну ты и заспался, Максимушка. Не заболел ли?

— Доброе утро, ба, – пробормотал он, всё ещё сбитый с толку.

«Неужели приснилось всё? И шаровая молния, и маленькая Верушка, и фашисты с автоматами?»

— Уж обед почти, какое утро. Голова-то небось тяжёлая, да? – Она кивнула сама себе. – Это все Велесова ночь, да. Силы высасывает, мысли путает, с пути сбивает.

Максим вышел на крыльцо и, потягиваясь, осмотрелся по сторонам. Вот и забор, и увитая виноградом беседка, где они часто обедали.

— А давай, ба, на заднем дворе чайку попьём? На природу полюбуемся?

— Так ты ж не любишь на природе, сам говорил. Достало тебя всё, а от кузнечиков голова болит.

— Вчера не любил, а сегодня вот люблю. Мы, подростки, жуть какие непостоянные.

Баба Вера по-доброму усмехнулась.

— Можно и на лавке, там как раз тень от яблони сейчас густая. Ты ступай, я соберу к чаю и вынесу.

Пока она суетилась на кухоньке, составляя на небольшой круглый поднос чашки, нарезанный толстыми ломтями хлеб, маслёнку, блюдце с вареньем, Максим жадно рассматривал двор вокруг, словно проверял, все ли на своих местах.

Вернувшись, бабушка поставила поднос на широкую лавку, ровно посередине, и всплеснула руками:

— Ох, а сахар-то я забыла, старая! Сейчас-сейчас…

— Ну ты и Верушка-вертушка, ба, – вырвалось у Максима. – Сиди уж, сам принесу.

Он поднялся и в два шага очутился на кухне. Когда вернулся под яблоню, бабушка сидела молча, глядя перед собой, и морщинистая рука её прижималась ко рту, словно удерживая внутри что-то невысказанное.

— Что ты? – Максим заглянул в её повлажневшие глаза, испугавшись, что обидел ненароком. – Чего ты, ну?

— Давно меня так, Максимушка, не называл никто… Верушка-вертушка… Вспомнилось вот. – И она всхлипнула.

Максим приобнял её и прижался к родному плечу. Замер, тоже глядя вперед, на простор. Кузнечики вновь стрекотали как сумасшедшие. Их жизнерадостные рулады пружинили в воздухе, щекотали за ушами и, казалось, ввинчивались прямо в мозг.

— Хорошо… – вдруг сказал Максим.

— Хорошо… – эхом отозвалась бабушка.

Прикрыв глаза, она откинулась на теплую стену дома и не увидела, как в ярко-синем безоблачном небе над лесом сверкнула ветвистая стрела молнии.

Я их ненавижу. Ненавижу лица, лоснящиеся от пота. Ненавижу волосы, склеенные гелем в причёску-волну. Ненавижу выпирающие из-под одежды животы. Хотя тех, у кого на животе сквозь майку проступают «кирпичики», ненавижу ещё сильнее. У них есть деньги, еда, бронированные машины и абонемент на вылазки к морю. А у меня нет ничего и никого, кроме рваного комбинезона, футболки гигиеничносерого цвета, пары болотных сапог и младшего брата. Ему двенадцать лет и ему еще расти и расти, чтобы стать взрослым. А для этого ему нужно что-то есть. И кто-то должен зарабатывать на еду. А кроме меня, некому.

Я смотрю в пол, чтобы не выругаться, но через минуту всё же поднимаю взгляд.

Их много, отвратительно много. Или у меня двоится в глазах?

Кто-то вчера сказал, что нужно получить согласие всего пяти человек. А может, и не человек вовсе, а дробящихся сущностей, прорвавшихся из своего ада в мой персональный ад.

Кстати, здесь неплохо. Тепло, светло и мухи. Кусаются, конечно, но зато я знаю точно, что Смерч ещё далеко. Перед Смерчем мухи исчезают. Все исчезают, кроме неудачников, которым нечем заплатить за вход в убежище. Но мухи первые.