Книга Паутина, страница 118 – Весела Костадинова

На этот раз Роменский не церемонился вообще.

От его запаха меня мутило. Вода, пропитавшая его одежду, смешивалась с тяжёлым, резким ароматом его одеколона, и это вызывало удушливую тошноту. Я едва сдерживала рвотные позывы, сжимая зубы, пока по лицу текли слёзы, смешиваясь с холодным ночным дождём.

Наконец мы оказались под крышей веранды. Шаги гулко отдавались по деревянному настилу, а затем дверь скрипнула, и я оказалась внутри. В доме было тепло, воздух был густым, пахло деревом, чем-то пряным, возможно, камином, но мне было не до того.

Меня сразу же занесли в просторную комнату, стены которой были отделаны деревом. Здесь не было ничего пугающего — наоборот, интерьер казался уютным, продуманным. Мягкий свет, толстые шторы на окнах, застеленная кровать… Но весь этот уют казался лишь издёвкой, ловушкой, за ширмой которой скрывался кошмар.

Роменский без лишних слов бросил меня на кровать. Я почувствовала, как матрас прогнулся подо мной, а влажная одежда прилипла к телу. Он тяжело выдохнул, будто только сейчас осознал, что промок до нитки, затем молча вышел.

На секунду мне захотелось верить, что он просто уйдёт. Просто оставит меня здесь, даст мне прийти в себя.

Но через несколько секунд мой мучитель вернулся. В руках у него было большое полотенце, которым он неумело, но настойчиво начал вытирать меня.

Я резко дёрнулась, но путы сковывали движения.

— Успокойся, — его голос был всё таким же ровным, почти уставшим.

От каждого его прикосновения внутри меня всё сжималось. Хотелось рыдать, рваться прочь, кричать, но я могла только лежать, стиснув зубы, чувствуя, как липкий страх оседает внутри, сковывает каждую клеточку.

Весь его вид внушал отвращение.

Но ещё сильнее он внушал ужас.

— Держи.

В комнату вошёл второй. Теперь, при лучшем освещении, я смогла рассмотреть его получше. Полноватый, но крепкий мужчина, с широкой грудной клеткой, бритой наголо головой и цепкими, холодными глазами, которые, казалось, отмечали всё и сразу. Эти глаза скользнули по мне с каким-то оценивающим, деловым интересом, словно я была не человеком, а вещью, объектом, не более.

В руках у него был большой пластиковый пакет, который он небрежно бросил перед Роменским.

— Переодевай красотку, пока не застыла совсем, — сказал тоном, в котором не было ни капли сочувствия.

Я снова дёрнулась, чувствуя, как верёвки впиваются в запястья, оставляя жгучие, болезненные отметины на коже. Всё моё тело бунтовало против того, что происходило, но с каждым рывком становилось всё яснее — вырваться я не смогу.

Роменский устало вздохнул, словно это всё было для него обыденностью, обычным днём, который его изрядно утомил.

— И как мне это сделать, по-твоему, а, Вась? — раздражённо бросил он. — Она же сейчас на части разорвётся…

Василий прищурился, а затем, неожиданно быстро для своей комплекции, присел передо мной на корточки.

— Да… ты прав… — пробормотал он, неожиданно бесцеремонно схватив меня за подбородок.

Я вздрогнула, когда его грубые пальцы сомкнулись на моей коже, заставляя поднять голову. Он повернул моё лицо из стороны в сторону, как будто осматривал товар на рынке.

Меня передёрнуло.

— Девчонку сейчас удар хватит… — продолжал он, не убирая руки. — Похоже, Гоша, всё куда херовее.

Я не могла ничего ответить, даже не пыталась. В груди что-то сжалось, страх подкатил к горлу, сковав все мысли, все возможные слова.