Книга Паутина, страница 120 – Весела Костадинова

Дрожащими руками взялась за принесённую одежду — мягкую хлопковую рубашку и такие же брюки — новые и дорогие, уютные, почти домашние, как издевка, как ложное обещание тепла и безопасности там, где их не могло быть.

Задыхаясь, не сдерживая катившихся слёз, сгорбившись на кровати, начала стягивать с себя мокрую одежду.

Роменский резко отвёл взгляд в сторону. Не шевельнулся, не посмотрел.

А Василий… Василий наблюдал. Не с интересом, не с хищной улыбкой, но и без отвращения, спокойно, безо всяких эмоций.

Быстро натянуло сухое, обнимая себя за плечи.

— Молодец, — кивнул Василий. — Быстро учишься. Так, времени четыре утра. Сейчас я поставлю тебе дозу снотворного — будешь спать до завтра. Никто тебя не тронет и пальцем, если будешь слушаться. Поняла?

Ничего не оставалось делать, как молча кивнуть. Я только зашипела от боли, когда острая игла впилась в тонкую кожу, но Василий действовал быстро, точно и профессионально. Через пару минут голова моя потяжелела, веки словно налились свинцом. Последнее, что запомнила, как лысый Василий подхватил меня и быстро и аккуратно уложил на мягкую подушку, накрывая одеялом

Проснувшись, даже не сразу поняла где нахожусь. В комнате стояла почти звенящая тишина, прерываемая только тихими трелями птиц за окном. Из-за зашторенных темными занавесками окон на пол падали тонкие косые лучи яркого солнца, которые дали понять, что пришло утро, а может и день. Открыв глаза, я несколько мгновений судорожно пыталась понять, где я, что со мной, а после навалились тяжелые, ужасающие воспоминания о минувшем вечере и ночи. Грубый голос. Удар по лицу, обжигающий кожу. Связанное тело. Тёплая, уютная одежда, ставшая символом ужаса и унижения.

Я судорожно втянула воздух, сердце дёрнулось, забилось в груди неровно, рвано.

Словно отталкивая всё это, сжалась в тугой, дрожащий комок под одеялом, пряча лицо, натягивая ткань до самого подбородка, будто она могла защитить, укрыть, сделать невидимой.

А потом, не выдержав, тихо завыла.

От ужаса. От безнадёги. От осознания, что всё это не сон.

Минута текла за минутой, но ничего не происходило. Я лежала на широкой, удобной кровати, окружённая звенящей тишиной, и, казалось, мир замер, будто мои похитители просто забыли обо мне. Не было ни голосов, ни шагов за дверью, ни намёка на движение в доме.

Когда поток слёз наконец иссяк, оставив после себя только воспалённые глаза, горький привкус в горле и тупую головную боль, я всё-таки заставила себя сесть и оглянуться.

Как и вечером, комната показалась на удивление уютной — слишком уютной для тюрьмы. Обстановка была минималистичной: только кровать, на которой я лежала, широкая, с дорогим анатомическим матрасом, кресло в углу у окна и низкий плетеный столик у кровати. На нем стояла жестяная кружка с водой, рядом — вторая, наполненная едва теплым кофе, который, судя по всему, принесли давно. На деревянной подставке лежал упакованный круассан. Ни большого стола, ни тумбочки, ни даже шкафа здесь не было. Всё выглядело так, словно эту комнату подготовили специально для меня — но не как для пленницы, а как для… гостьи?

Я сглотнула, обхватив себя за плечи, пытаясь отогнать нарастающую панику.

Постельное бельё оказалось новым, чистым, дорогим, пахло лёгким лавандовым ароматом, словно его только что достали из упаковки. Поверх одеяла меня кто-то укрыл ещё и пледом.