Книга Эндорфин, страница 80 – Лана Мейер

Максвелл смотрит сначала на меня, потом на Дункана, и между ними происходит тот молчаливый разговор, который бывает только у людей, работающих вместе много лет: взгляды, едва заметные кивки, что-то, что не нуждается в словах.

Максвелл первым нарушает тишину:

— Это шантаж.

— Это информация, – поправляю я. – Шантаж – это когда требуют что-то под угрозой раскрытия. Я ничего не требую, – выжидаю выразительную паузу. – Пока.

— Дэймос, – говорит Дункан, и в его голосе фонит грозное предупреждение.

— Послушайте меня. Я не хочу, чтобы архив вышел наружу. Это информация, которая может разрушить карьеры и жизни людей, некоторые из которых, возможно, не заслужили этого. Только Мия решит, что делать с архивом, когда получит доступ. Я не буду ей мешать, и не буду направлять. Это её выбор.

— Тогда в чём смысл этого разговора? – спрашивает Максвелл.

— Что ты предлагаешь конкретно? – уточняет наконец Дункан.

— Даже если выбор за ней, – подтверждаю я. – Я её муж. И я умею разговаривать с женой.

Это тоже отчасти блеф.

Мия делает что хочет.

Я это знаю.

Они – нет.

Дункан изучающее смотрит на меня, с тем профессиональным прищуром, означающим: «Я ищу ложь». Я выдерживаю взгляд спокойно, потому что врать в глаза я умею лучше, чем большинство людей в этом городе, потому что учился этому с детства, когда ложь была иногда единственным способом выжить.

— Хорошо, – говорит он наконец.

— Хорошо? – повторяю я.

— Мы остаёмся в сделке, – говорит он. – Но с одним условием, которое не обсуждается.

— Слушаю.

— Архив, – говорит он медленно, – должен быть уничтожен после того, как Мия получит к нему доступ. Полностью. Без копий. Подтверждённое уничтожение с независимым аудитором.

— В будущем я передам Мие ваше пожелание, – говорю я.

— Это не пожелание, Дэймос.

— Я знаю, – говорю я. – Именно поэтому я сказал "передам", а не "соглашусь".

— Ты изменился, Дэймос.

— Нет, – отвечаю я. – Я тот же. Просто ставки другие. Завтра утром жду подтверждение от ваших юристов, – произношу я. – Спокойной ночи.

Выхожу из ресторана и чувствую, как напряжение в плечах чуть отпускает. Достаю телефон, набирая Николь:

— Сделка в силе.

— Слава богу, – выдыхает она. – Как?

— Не важно, – говорю я. – Готовь документы для перевода денег.

Вешаю трубку, направляюсь к машине и думаю только об одном – о том, что Мия сейчас где-то там, в пентхаусе, и я не знаю, в гостевой или в нашей спальне. И я не знаю, простила ли она меня, и я не знаю, как правильно рассказать ей о трасте. Я не хочу, чтобы она думала, что я женился на ней только из-за этого, что использую ее. Это давно не так. Я не знаю, как объяснить ей, что репутация и траст был частью расчёта, но давно перестал быть единственной причиной, что где-то между контрактом и сегодняшним днём она из инструмента превратилась в то, без чего я не знаю, как дышать.

Не знаю, как рассказать ей о том, что ее родители, возможно, не погибли случайно. И всё это чертовски давит на меня, но нужно собрать волю в кулак и одержать победу в этой войне.

Итак, что мы имеем?

Отец Мии имел доступ к медицинским картам. Не просто пациентов, а политиков и президентов.Мать Мии работала над делами о военных преступлениях и коррупции в высших эшелонах, у неё были показания свидетелей, финансовые цепочки, офшорные схемы, имена людей, которые официально кристально чисты, а неофициально по уши в крови и деньгах, и всё это лежит в зашифрованных файлах, которые ждут своего дня. Сколько людей из тех, чьи имена там записаны, уже послали кого-то за Мией? Ответ на этот вопрос заставляет меня сжать кулаки так сильно, что костяшки белеют.