Онлайн книга «Эндорфин»
|
Она не сломалась. Она взорвалась. Достаю телефон и открываю TikTok – ее видео уже набрало четыре миллиона просмотров, и комментарии сыпятся как снег. Я читаю их, и что-то в груди сжимается. Не от стыда, от чего-то другого. От понимания, что я дал ей повод так поступить. Хватит. У тебя нет времени на самобичевание. У тебя есть работа. Сутки проходят как в тумане, но это поверхностный туман. Под ним голова работает чётко, методично, выстраивает ходы, просчитывает варианты, потому что кризис это не время для эмоций. Кризис это время для действий, и я предпринимаю их: звоню Николь, изучаю цифры и читаю отчёты, отвечаю на письма, которые накопились за ночь, и всё это время в голове крутится одна мысль – не про Мию, не про машину, не про видео, а про козыри, имеющиеся у меня, но еще не выложенные на стол. Траст. Архив. Документы, которые Николь нашла. Дункан и Максвелл думают, что знают, чем эта история закончится. И рано списывают меня со счетов, наблюдая за моим стремительным падением. Пора им объяснить и раскрыть карты. * * * Наша встреча назначена на восемь вечера, в закрытом и приватном ресторане, где нет чужих ушей и камер. Где можно говорить о вещах, которые не произносят вслух в конференц-залах и я прихожу первым, заказываю стейк и сажусь у окна. С легким волнением размышляю о том, что собираюсь сделать, и о том, как это называется. Шантаж. Называется шантаж. Некрасивое слово. Но иногда некрасивые слова описывают необходимые действия. Иногда единственный способ выиграть – это играть теми картами, которые есть, а не теми, которые хотелось бы иметь. Дункан приходит в восемь ровно и садится напротив, разглядывает меня оценивающе. В глазах упрямого и важного деда уже запечатлен готовый приговор. За столом царит тишина. Максвелл появляется через две минуты и молча садится с нами, кивая официанту. Без всяких приветствий я первым начинаю говорить. — Я хочу рассказать вам историю, – произношу я скучающим тоном, как будто рассказываю что-то неважное. – Про одну семью. Врач и юрист. Они жили в Женеве много лет назад, но погибли. Они оба внимательно смотрят на меня, явно заинтригованные моей уверенностью при нынешнем положении дел. — Официальная версия их смерти – крушение вертолёта, – продолжаю я. – Это был якобы несчастный случай. Дело закрыли за две недели. Тела кремировали немедленно. Максвелл явно напрягается и, едва ли не подавившись своим вином, ставит бокал на стол: — К чему ты клонишь? — Этот врач, – объясняю я, – имел доступ к медицинским данным очень влиятельных людей. Я говорю о людях, принимающих решения о войнах и деньгах, и судьбах стран, – смотрю на него, не отвожу взгляда. – Болезни, зависимости, диагнозы, которые никогда не должны были выйти за пределы кабинета врача. Юрист собирала доказательства по делам о коррупции и военных преступлениях. Финансовые схемы, показания свидетелей, имена людей, которые официально кристально чисты… Дункан напрягается и сдвигает брови к переносице: — Дэймос… — Они создали архив, – говорю я не останавливаясь. – Зашифрованный и надежно защищённый. Переданный через траст единственной наследнице – их дочери, – мой голос остается ровным, и я смотрю на них обоих по очереди, спокойно. – Траст открывается через четыре месяца. Моя жена станет владельцем архива, содержащим информацию о сотнях людей. И теперь вы понимаете, почему её так старательно уничтожают, – продолжаю я тише, почти небрежно, как будто говорю об очевидном. – Слив с OnlyFans. Это точный выстрел, публичное унижение. Это не случайность и не месть брошенного мужчины. Это зачистка. Кому-то выгодно, чтобы она выглядела никем: девушкой с сомнительным прошлым, без репутации, без голоса, без права говорить, потому что когда откроется траст, когда она получит архив, её слово должно ничего не весить. Её уже заранее сделали никем. На всякий случай, если все вскроется. |