Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
* * * Ой да пять плетей – жалостливых, легких – для Богдана. Слышал от изменника опасное слово, а не сказал о том. Ой да десять плетей – едких, соленых – Ивашке, мог бы вразумить друга или сказать вовремя о зломышлении. Ой да двадцать плетей – хлестких, словно лай псовый – Волешке и Егорке. Нечего пить отравленное пойло, когда охраняешь пленника. Ой да двадцать пять плетей для Петра Страхолюда. Что ж так много? Не разглядел, не пресек измену и подвел государя. Добрый воевода сохранил им жизни. Да не все вкусили от того милостивого каравая. После прилюдного бесчестья казаков, стонущих, со спинами, расхлестанными в кровавые лохмотья, полуживых, вернули в темницу – будто мало им было наказанья. А одного увезли на кладбище, чтобы предать земле. — Отчего домой не пускают? – спрашивали в несколько глоток выжившие, а им не отвечали. Приносили хлеб, водицу, жидкое варево из гнилой капусты. А однажды – к небывалому их счастью – пироги, гороховую кашу, вяленую рыбу: дар от верных женок да матерей. Наконец один из служилых сжалился – свои же, товарищи! – процедил сквозь зубы: — Велел воевода вам сидеть двести сорок деньков. Пока срок не кончится, здесь останетесь. — Сколько-сколько еще сидеть? – закричали. А им не ответили. Смиряйтесь, казаки. И будьте награждены… — Пить! – застонал очередной рот, и в него надобно влить водицы, вытереть пот, отвести беду. Встану я, раб Божий, благословясь, пойду, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, путем-дорогой к лесу дубовому. А на дереве, что растет вверх корнями, сидят птицы с золотыми клювами, глазами-яхонтами, в них души святые, помощники человечьи. Прибегаю к вам, раб Божий, чтобы сказали вы, Помощники великие, для чего на людей нападают звери голодные, сосут кровь, тянут жилы, Крутят кости да суставы. Прилетите к ним, помощники, Поднимите крыльями ветер, Расклюйте зверей клювами золотыми, Проводите в землицу черную, укройте травою зеленой. Слово мое, раба Божьего Богдана, Крепко, крепко, крепко. Так повторял раз за разом, просил о помощи святых помощников, почти касался ладонью распухшей плоти, что немилосердно была рассечена проворной плеткой. Отчего его спина терпела и рубаху, и движения, саднила лишь первые пару деньков? А теперь и вовсе забыл о том? — Богдан, – наконец застонал тот, кому досталось больше прочих. – Спасибо тебе, сынок. – И закрыл глаза. Останется жив Петр Страхолюд – хоть спина его похожа на месиво. Лучше стало Волешке с Ивашкой. Скоро они выпьют меда назло всем невзгодам и на помин души. Егорке Свиному Рылу уж не пить с ними. Десять плетей выдержал, от следующей застонал, а на дюжинной испустил дух – видно, сердце разорвалось. Не вынес Егорка наказания. * * * По всему Тобольску звонили колокола. С утра радостно кричали, потом буянили и славили государя – узники слыхали шум, хоть и не знали толком, что случилось. — Долгие лета царевичу Алексею Михайловичу! – молвил им стражник, но в глазах его плясали искры. – Наследник есть теперича. Долго царь его варганил. – И тут же закрыл рукою свой смелый рот. — А у тебя сколько сынков? – Афоня не мог вспомнить имя стрельца, оттого просто закашлялся. — Трое. Не о том речь. Царь от радости великой велел помиловать многих. Воевода сказывал, сегодня вы… |