Книга Багряный рассвет, страница 108 – Элеонора Гильм

Только силы после двадцати пяти плетей осталось мало… Петр порой оставлял дело, обрывал разговор на полуслове и валился на лавку. Поскрипев зубами, вновь улыбался сынкам и принимался за дело.

Полюшка всегда была отцовой любимицей. А тут стала еще ближе. Она вовсе не боялась ран, исшрамленного отца, может, оттого, что привыкла с детства. Охотно помогала матери, крохотными ручками своими промокала раны, вытирала пот с отцова лба, пела про заиньку и трех воробышков, рассказывала всякие детские нелепицы, прижималась к его боку. А Петр повторял: «Пелагеюшка», и, кажется, больше исцеляла его дочкина любовь, чем что-то иное.

В ней была такая сила и чистота, что Сусанне хотелось прижать Полюшку к себе крепко-крепко, поцеловать в лоб и молвить: «Спасибо Богородице, что дала мне такое счастье». Но сдерживала порыв – сколь Полюшка ласкалась к отцу, столь теперь избегала матери, будто ревнуя ее к повелителю их, ныне изувеченному и слабому.

— Еще будешь, дочка, вокруг меня вьюном виться, – хмыкала Сусанна, обнимала сынков и прогоняла глупую обиду, что не пристала матери большого семейства.

* * *

Истово молились и ходили в Богоявленский храм. Сусанна стократно благодарила святого покровителя за спасение мужа. А тот стискивал зубы, смирял стоны и в землю кланялся образу Апостола Петра.

После вечерни все разошлись. Они остались последними и просили совета батюшки Варфоломея, что приехал в Тобольск недавно, но успел прославиться добротой и мудростью.

— Ежели мучает тебя, казака государева, бесчестье от плети, так загляни в душу и спроси себя: не гордыня ли то. Всякое испытание, посланное нам, укрепляет веру.

Сусанна стояла в отдалении, но слышала всякое слово из разговора. И молилась за мужа – был он с той казни хмур и задумчив, словно что темное овладело им.

— А ежели смириться не могу?

— Значит, во власти бесов. Молись и обретешь покой.

Из храма они вышли в молчании. Сусанна боялась сказать лишнее. Муж хмурил брови, и оттого иссеченное лицо его становилось еще страшнее. Отчего им, бабам, не дана власть над сердцем мужским, отчего нельзя залечить раны?

— Ты честнее всех, кого знаю. – Сусанна сказала и тут же похолодела в испуге. Вдруг разгневается муж?

Верно, Петр Страхолюд, сын Савелия Качуры, изменника дворянской крови из Можайска, был честен и справедлив. Сколь жила с ним, не находила ни единой червоточины, ни единого порока. В том поклялась бы перед всеми на свете иконами.

— Честнее? – Петр повернулся к женке, и брови его чуть разгладились.

Они остановились посреди Русской слободы, будто в ином месте разговор этот вести было нельзя. Начались светлые летние сумерки, что окутывают белесой пеленой с искорками закатного солнца все вокруг – избы, кусты в молодых листьях, редких прохожих.

— Оттого бесчестье не прилипло к тебе. К золоту грязь не липнет. – Сусанна расхрабрилась, будто недавние слова отца Варфоломея дали ей силы.

— К золоту… Удумала чего.

Муж покачал головой. Губы его дрогнули, и Сусанна поняла, что он давит улыбку – как в былые времена на Рябиновом берегу, когда она часто его смешила.

— Верно все говорю!

— Ты у меня золотинка – золотая женка.

Петр обнял ее, не замечая, что прошедший юнец уставился на них с любопытством, что в соседнем дворе бабы вытянули шею, рассматривая, кто милуется посреди улицы.