Книга Багряный рассвет, страница 107 – Элеонора Гильм

И окончание его речи потонуло в радостных криках. Лишь потом Богдан сказал в сердцах:

— Прав стрелец. Ежели бы царь сотворил наследника чуток пораньше, так и мы бы уже на воле были.

* * *

Они зажмурились. Солнце, настоящее, летнее, ударило в глаза, привыкшие к полутьме.

Четверо застыли на крыльце. Темные доски, скрипучие ступеньки – обычно вели в темницу, в неволю, а их, напротив, к свободе.

— Господи, спасибо! – сказал Петр Страхолюд.

Потом они, пошатываясь, словно пьяные, спустились с крыльца, встали на колени прямо на пыльную дорогу. Рядом ходили стрельцы и дьяки, таращилась немолодая баба, а они единым порывом кланялись куполам, что парили над храмом. И солнце словно остановилось там, над крестами, и давало надежду: они прощены.

— Муж, муж, жив! Погляди на меня!

Подлетела к нему, помогла подняться. Синие глаза ее блестели, будто васильки, омытые росой. Губы были влажными, манящими – ежели бы не стал развалиной, так и впился бы в них, грешник.

Сюда слетались, словно те самые волшебные птахи из Богдановых заговоров. Домна – шутила, смеялась, так крепко прижала приемного сынка к груди, что он закряхтел. Ивашку встречали мать да женка – в татарских платках, с татарскими слезами, что ничем не отличались от русских.

Волешку не встречал никто.

Петр хотел было его позвать с собой, да увидал девку, что летела последней в этой стае белых рубах. Даже не стал удивляться, просто пошел, обхватив рукой крепкий стан своей синеглазой, самой лучшей на свете женки. Пошел домой.

Раны на теле заживут – на душе останутся.

Петр был здесь, рядом, Сусанна и не чаяла жить с ним бок о бок столько седмиц подряд.

Утром, вечером да в обед мазала спину его освященной плакун-травой, порой плакала, словно соль ее души могла исцелить мужа – а сама знала, то лишь разбередит ее. Будто мало было Петру страхолюдия, теперь и крепкая спина – так любила гладить ее да припадать губами – была изувечена и горела.

От плети раны дурные: чуток затягивались, покрывались коркой, будто обещая выздоровление, а потом опять расползались, полыхали жаром, истекали сукровицей.

Богдан, молодой характерник, велел каза́чкам повторять простое:

На море-океане, на камне на высоком

стоит гробница, в гробнице лежит девица.

Встань, красная девушка, возьми иглу острую,

ты вдень нить шелковую, зашей рану.

Аминь, аминь, аминь.

Мол, про девку речь – оттого можно, беды не накличете, вам такой заговор дозволен. Сусанна шептала, сама боялась тех слов, вспоминала про судьбу матушки, но ради жизни мужа готова была на всякое.

Петр стонал во сне – а днем улыбался ей, пытался встать да заниматься хозяйством, хотя рубаху надевал с трудом.

Он стал мягче к детям.

Много рассказывал сынкам про своих пращуров, что сызмальства защищали Россию, про деда с тем же именем Петр, про Можайск, о коем немало помнил, читал им Евангелие (Сусанна молчала о том, кто его подарил, а то строгий муж избавился бы от ценной книги).

Еще Петр учил сынков делать ложки да плошки; показывал, как держать нож да саблю; сказывал, каковы бывают пушки да пищали; как ухаживать за конем, как сберечь зерно – она и не прислушивалась, только радовалась втихомолку. Фомушка да Тимошка будто заново узнали отца, открыли, что много в нем мудрости и доброты.