Книга Багряный рассвет, страница 104 – Элеонора Гильм

Сусанна вдруг сбросила с себя морок, сразу услыхала да увидала всех: стражу, что охраняла помост, толпу вокруг. Какой-то невысокий мужичонка говорил другому, старому, эти слова. Сусанна хотела поклониться ему, сказать спасибо. Но не решилась.

Какие-то мужички шипели: так им и надо. Сусанна вроде бы хотела им что-то сказать, да за нее то сделали казаки в синих кафтанах. Двое злорадных поспешили затеряться в толпе.

Вон муж, стоит на деревянном помосте. Грозен, широкоплеч, могуч. Стоит, будто не осудить его должны, а наградить.

Гордый, ни в чем не повинный.

Милый! Подлететь бы орлицей, обнять крыльями. Домой унести – от обвинений, от бед и несчастий.

Рядом – Богдан. Молоденький совсем, ой как страшно!

Волешка. Тоже пожить толком не успел.

Егорка – видно, и сейчас кривляется, нет ему покоя.

Осанистый какой-то стоит рядом, в высокой шапке – видать, важный. Служилые в темных кафтанах. Два чурбака, а меж ними доски… Для чего?

Рассвет разливался багрянцем над казаками, стрельцами, над помостом. И в красных его, грозных всполохах виделось страшное знамение.

Толпа двигалась, кричала, дышала словно сообща. Сусанна, стирая с лица надоедливую влагу, в какой-то миг услышала – не от мужика в высокой шапке, а от старика, что стоял рядом:

— Плети! Плети! Пороть будут.

Это же не смерть!

Такое-то можно пережить. Права была Домна, накажут для острастки – и отпустят. Казаков порют нередко. Когда-то Илюху Петуха пороли – всплыло из далекого детства. Ничего, живой.

А когда Петр стянул рубаху, лег на те доски, и на спине его заплясали красные отблески, и взвилась над ним плеть, Сусанна заорала так, будто ее спину сейчас исполосовывали, будто ее сейчас наказывали.

— Петр! Петр! – И в глазах все померкло.

* * *

Кто-то бил по щекам и повторял: «Давай, макитрушка моя, чего удумала-то?» А открывать глаза вовсе и не хотелось.

Слабая, сахарная, ишь, как разнюнилась. Увидала, как бьют мужа, отца детей, как плеть опускается на его спину – и сразу вышибло дух. А ежели бы ее – плетью?

Она застонала, ухватилась за что-то – потом это оказалось подолом Домниного сарафана – и выпрямилась. Подруга и Харитоша утащили ее подальше от пустыря – на паперть, где обычно сидели нищие и калеки, а сейчас, в ранний час, была тишина.

— А что с ним? Где? – Сусанна ощутила, как твердо ложе, на которое ее привели. Тихонько, стараясь прогнать дурноту, встала.

— Пока там, – туманно ответила Домна.

— Где там? Отпустили?

Мимо них прошли две бабы в бедных одежах, поглядели с любопытством, зашептались о чем-то.

— Идите отсюда, – молвила Домна безо всякой надобности. – В темницу отправили.

— Отчего в темницу? Ужели домой нельзя?

А две бабы сказали – вроде без осуждения, удивляясь, что ль:

— Гляди-ка, надо же, от плетей взял да помер. Казаки-то девятижильные завсегда.

— Помер? Не Петр?

Сусанна схватила за руку Домну, а глядела почему-то на Харитошку, словно он должен был сказать правду, а подруга могла и соврать, зря утешить, потом обрушить топор правды на темечко.

Сынки присмирели. Фомушка даже похудел, синие глазенки казались огромными, под ними залегли круги. Светлые волосы его постригли – в них завелась живность. Он и так был куда спокойней своего названого братца, а теперь казался тихим да незаметным, будто мышонок.