Книга Цукумогами. Невидимые беды, страница 95 – Анни Юдзуль

Отоки-чан смело шагнула в открывшиеся двери автобуса. Кёичиро прибавил шагу и запрыгнул в последнюю дверь. Она села в самом начале салона, он же забился в угол в конце. Она обернулась лишь раз, и ее теплые, ласковые глаза, точно соленая карамель, оплели его уставший разум. Ох, как тяжело ему становится засыпать в эти, последние перед свиданиями, дни. Но ничего. Скоро сны вернутся. Они обязательно вернутся.

По мягкой коже Отоки-чан ползли один за другим отсветы рекламных баннеров и уснувших витрин. Фонари оставляли блики в волосах. Короткие, совсем детские пальчики сжались на вороте пальто. Кёичиро едва слышно вздохнул. Любовь никогда не бывает простой. Он прижал рюкзак к груди и провел по нему ладонью; маленький человечек внутри, должно быть, ответил ему улыбкой. Он всегда улыбался, что бы ни случилось, именно поэтому Кёичиро не смог оставить его там, дома, как и некоторые другие вещи. Часы, тикавшие в тишине, когда он слышал шарканье отцовских ног. Перочинный ножик, которым он вырезал слоги на стволах деревьев. Мягкие меховые варежки, совсем облысевшие от времени. Ледяные следы мужских ладоней на теле, ведь порой отцовские ноги останавливались у его постели. Того самого маленького человечка из дерева и ткани. Многие, многие вещи, к которым каждый из нас так сильно привязан.

Отоки-чан вышла на своей остановке. Точно по плану. Она, быть может, действительно хотела держать его за руку и смотреть в его глаза, пока горят огни и музыка улиц поглощает ее сдавленный вздох. Кёичиро слишком хорошо знал этот сценарий. Он спотыкается на ровном месте и едва не падает. Ее теплые глаза смотрят на него с сожалением, даже с жалостью. Она протягивает ему руку, как и все они, ведь женственность – это сочувствие, а сочувствие – это уязвимость, и… вторая часть окажется за ним.

Страх в глазах Отоки-чан не больше чем естественное проявление ее натуры. Женщина и страх сплетены так тесно, что никому не под силу их разлучить. В их генах, в их росте, в их обучении друг у друга страх вопит и бьется, делает их жизнь приятно невыносимой. Кёичиро умеет казаться безобидным, и еще – он умеет пугать в те крошечные мгновения, когда их сердца еще бьются. После он всегда говорил себе: тебе следует давать им быть собой подольше, но… так тяжело удержаться, когда ее маленькое тело трепещет у самого острия, когда оно дрожит и бьется, ощущая проникшее под ребра лезвие. Кёичиро вводит его медленно, с усилием, и ему хочется закрыть глаза и не видеть, как жизнь покидает ее тело.

Никакой ошибки быть не может. Должно быть, некоторые вещи уготованы нам судьбой, или, быть может, мы слишком небрежны, чтобы предотвратить очевидные ошибки. Смерть ждет четвертого раза, чтобы взять свое, и Кёичиро… Ох, как ему больно.

Ему хотелось бы проткнуть ее еще раз, один только раз, ощутить, как на старом, сточенном лезвии трещит чужая плоть, как кровь заливается в рукава, как запах смерти кружит голову. Еще один раз, он ни о чем больше не попросил бы, но… Кёичиро схватился за горло. Кусок стекла блеснул в ладони Отоки-чан, острие вошло сбоку и прорезало его трахею. Он криво дернулся, силясь сделать вдох, прежде чем в глазах поплывет. Отоки-чан рухнула на землю; ее кровь расплылась по грязному асфальту, затекая под баки и множество осколков, руки и ноги свело судорогой, а глаза… эти ласковые глаза стали совсем стеклянными. Кусок стекла выпал из ее израненных пальцев. Лицо совсем не выглядело испуганным.