Книга Цукумогами. Невидимые беды, страница 96 – Анни Юдзуль

Кёичиро повалился рядом. Ее лицо, лишенное страха, неприятное, сосредоточенное… Его рука напоролась на стекло, пока он искал свой рюкзак, а вместе с ним – маленького человечка из дерева и ткани, в своем поблекшем клоунском наряде и со сколовшимся гримом у левого глаза… Своего Якко.

Женщина склонилась над ним. Незнакомая, высокая, совсем прозрачная. Острые черты ее лица слились в одно большое белое пятно, на фоне которого выделялись лишь яркие голубые глаза. И затем – затем наступила темнота.

Его крик пронесся по всему зданию, нырнул в канализацию, ударился о стекло и, отразившись, двинулся дальше, сквозь дерево и бетон.

Эйхо. Его имя Эйхо.

Уэда Кёичиро был не кем иным, как жертвой чужих и собственных фантазий, крошечным кусочком пазла на стороне зла, заблудшим, потерянным, несправедливым. Он был мерзким маленьким человечишкой с кротовьими зубами, ничтожным, ненужным. Он был… его хозяином. Эйхо сжал зубы и с тихим всхлипом осел на пол. Сэншу двинулся было к нему, но Овечка бросился наперерез и преградил ему путь. Якко вернулся к окну и, запрыгнув обратно на стол, болтал ногами, ожидая, когда Эйхо вновь сумеет обрести почву под ногами. Довольно мило с его стороны, кстати говоря. Во всяком случае, Якко планировал напоминать об этой минутной вежливости еще очень долго.

Гоюмэ присела рядом. Эйхо отпрянул, не понимая, откуда она появилась. Ее рука устроилась на его плече, и он, повернувшись к ней, уткнулся в ее шею в беззвучных рыданиях. Вся его жизнь – каждая маленькая строчка, каждый взгляд и вдох – все было ложью. Уэда Кёичиро не был человеком, достойным оплакивания, и все же тот, другой Кёичиро, которым он был эти бесконечно долгие дни, отрывался от Эйхо с треском и болью, и от этих чувств он едва мог дышать.

Рофутонин прижался к спине Овечки, будто прячась от потока горечи, перед которой не имел сил выстоять. Лампа над ним мигала и неприятно потрескивала. Каждый звук оставлял след на новой ране в его проклятой памяти.

В его проклятой памяти теперь становилось слишком прозрачно. Его тело на смятой простыне. Это проклятое пробуждение без единого воспоминания и единой осмысленной мысли. Пустота, которая, будучи не в силах вынести саму себя, заполнилась обрывками чужой памяти. Документы в его руках подтвердили его личность, стоило лишь оторвать фотографию. Эйхо двигался точно заколдованный, и события, не укладывавшиеся в новую правду о его жизни, стремительно испарялись.

Хотя, правильнее сказать, «спускались». Туда, вглубь головы, под слой осенних листьев, которых он никогда не видел, и грязи, которая составляла всю его короткую жизнь. Теперь он не помнил ощущения от острия через спинку рюкзака, но помнил скользящую ткань куртки, в которую упирался сам. Множество мелких деталей: его шаги, его взгляд, его мимика и жестикуляция – все это ему не принадлежало. Оно было чужим. Украденным у владельца, которого он не хотел помнить.

Теперь эти два человека – два Кёичиро– стремительно разделялись.

Он – Эйхо.

Он родился среди кленовых рощ и чумазых заплаканных лиц, и все его существование было одним большим криком. Не делай этого. Не надо. Я не хочу. Не режь ее. Его тело входило в чужую плоть, он резал их по велению руки хозяина, и его братья делили с ним отвратительную ношу вины. Это люди называют первородным грехом? Эти мучения, невозможные, невыносимые.