Книга Последняя граница, страница 97 – Алистер Маклин

– Нет-нет! – Рейнольдс энергично потряс головой. – Давайте забудем про него, давайте совсем про него забудем.

– Именно это и говорят во всем мире – давайте забудем. Давайте не будем думать об этом – размышлять об этом слишком страшно, невыносимо. Давайте не будем отягощать наши сердца, умы и нашу совесть, потому что тогда добро, которое в нас есть, добро, которое есть в каждом человеке, может побудить нас что-нибудь с этим сделать. Но мы ничего не можем с этим сделать, скажут во всем мире, потому что мы даже не знаем, с чего начать и как начать. А начать нужно вот с чего: перестать думать, что бесчеловечность присуща только какой-то отдельной части нашего страдающего мира.

Я уже упомянул венгров, поляков, чехов и словаков. Могу также назвать Болгарию и Румынию, где совершаются чудовищные зверства, о которых мир еще не слышал – и, возможно, никогда не услышит. Еще можно сказать о семи миллионах бездомных беженцев в Корее. И на все это вы можете ответить: это все одно, это коммунизм. И вы будете правы, дружище.

Но что вы скажете, если я напомню вам о бесчинствах в фалангистской Испании, о Бухенвальде и Бельзене, о газовых камерах Освенцима, о японских лагерях, о железных дорогах смерти, существовавших в не столь давние времена? И снова у вас будет готовый ответ. Все это расцветает при тоталитарных режимах. Но я также сказал, что бесчеловечность не имеет границ во времени. Давайте вернемся на столетие или два назад. Вернемся в те времена, когда два великих оплота демократии еще не были столь зрелыми, как сейчас. Вернемся в те дни, когда британцы создавали свою империю, когда они проводили самую безжалостную колонизацию, которую когда-либо видел мир, вернемся в те дни, когда они отправляли рабов, упакованных, как сардины в консервной банке, через океан, в Америку, а сами американцы изгоняли индейцев с земель их родного континента. И что же, мой друг?

– Вы сами дали ответ: мы тогда были молоды.

– Вот и русские сегодня тоже молоды. Но и сегодня, даже в нашем двадцатом веке, происходят вещи, за которые должно быть стыдно любому уважающему себя человеку. Михаил, вы помните Ялту, помните соглашения между Сталиным и Рузвельтом, помните великую репатриацию людей, бежавших с востока на запад?

– Помню.

– Помните. Но вы не помните того, чего никогда не видели, но что видели и никогда не забудем мы с Графом: бесчисленные тысячи русских, эстонцев, латышей и литовцев, насильно репатриированных на родину, где, как они знали, их ожидало одно и только одно – смерть. Вы не видели того, что видели мы: тысячи обезумевших от страха людей, которые вешались на любом выступе, падали на перочинные ножи, бросались под колеса поезда и перерезали себе горло ржавым бритвенным лезвием – шли на все, что угодно, на любое самоубийство, мучительное, с криками и воплями, лишь бы не возвращаться в лагерь на пытки и смерть. Но мы видели это и видели, как тысячи людей, которым не посчастливилось покончить с собой, отправляли туда: их загоняли в грузовики и вагоны для скота – их самих гнали, как скот, – и гнали британскими и американскими штыками… Никогда не забывайте про это, Михаил: британскими и американскими штыками… «Кто из вас без греха, пусть…»

Янчи потряс головой, пытаясь смахнуть бисеринки пота, выступившие из-за нарастающей влажности. Они оба начинали задыхаться от жары, приходилось отвоевывать каждый вдох. Но Янчи еще не закончил.