Книга Последняя граница, страница 98 – Алистер Маклин

– Друг мой, я могу бесконечно долго говорить о вашей стране и той стране, которая сейчас считает себя истинным хранителем демократии, – Америке. Если ваш народ и американцы и не самые великие в мире защитники демократии, то уж точно самые громкие. Я мог бы говорить о нетерпимости и жестокости, сопровождающих проживание в Америке рядом друг с другом людей с разным цветом кожи, о возникновении ку-клукс-клана в Англии, твердо, но безосновательно считавшей когда-то, что она намного выше Америки в вопросах расовой терпимости. Но это бесполезно, а ваши страны достаточно велики и обеспечены, чтобы разобраться с собственными нетерпимыми меньшинствами, и достаточно свободны, чтобы рассказать о них всему миру. Я просто хочу сказать, что жестокость, ненависть и нетерпимость не являются монополией какой-либо одной расы, религии или эпохи. Они никуда не делись с самого начала существования мира, это и сейчас есть в любой стране. В Лондоне и Нью-Йорке столько же злых, подлых людей и садистов, сколько и в Москве, но западные демократии защищают свои свободы, как орел охраняет своих птенцов, и отбросы общества не могут подняться наверх; здесь же, при такой политической системе, которая в конечном счете может существовать только благодаря репрессиям, необходима полиция, обладающая абсолютной властью, созданная в соответствии с законом, но по своей природе практикующая беззаконие, произвол и беспредельный деспотизм. Такая полиция – центр притяжения для подонков нашего общества, которые сначала вливаются в нее, потом главенствуют в ней, а затем управляют страной. Полиция не должна быть монстром, но неизбежно, из-за входящих в нее элементов, становится им, а Франкенштейн, создавший ее, делается ее рабом.

– А уничтожить монстра нельзя?

– Это самовоспроизводящаяся многоголовая гидра. Уничтожить ее невозможно. Нельзя уничтожить и Франкенштейна, который ее создал. Мы должны уничтожить систему, те убеждения, которыми живет Франкенштейн, и самый верный путь к ее уничтожению – это устранить необходимость ее существования. Она не может существовать в вакууме. И я уже сказал вам, почему она существует. – Янчи грустно улыбнулся. – Это было три ночи или три года назад?

– Боюсь, в данный момент мои память и мышление не в лучшем состоянии, – извинился Рейнольдс. Он смотрел на капли пота, беспрерывно стекающего с его лба, – они с брызгами падали в воду, затопившую пол. – Как вы думаете, наш друг намерен нас расплавить?

– Похоже на то. Что касается того, что я сказал, боюсь, я говорю слишком много и не вовремя. Вы не почувствовали хоть чуточку доброты к нашему замечательному коменданту?

– Нет!

– Ну что ж, – философски заметил Янчи, – наверное, человек, понявший причины схода лавины, не станет благодарным за то, что оказался под ней. – Он резко замолчал и лицом повернулся к двери. – Боюсь, – пробормотал он, – в нашу частную жизнь снова собираются вторгнуться.

Вошли необщительные надзиратели, с присущей им ловкостью отвязали их, поставили на ноги, вытолкали за дверь и повели сначала наверх, а потом через двор. Главный постучался к коменданту, дождался команды, затем широко распахнул дверь и втолкнул арестантов в кабинет. Комендант был не один, и Рейнольдс сразу узнал гостя: это был Йозеф Хидаш, полковник, заместитель начальника ДГБ. Когда они вошли, Хидаш встал и подошел к Рейнольдсу, пытавшемуся не стучать зубами и не дрожать всем телом, – даже без препаратов мгновенные перепады температуры в сто градусов начинали оказывать странное ослабляющее и изнуряющее действие. Хидаш улыбнулся ему.