Книга Последняя граница, страница 94 – Алистер Маклин

Но голоса все равно звучали – они пробивались даже в эти черные глубины. Что-то как будто говорило ему, что теперь это не голоса, а лишь один голос, и этот голос не говорил с ним, не шептал что-то безумное в темных закоулках сознания, как все предыдущие голоса, а кричал, звал его с силой, проникавшей даже сквозь складки сумасшествия, с отчаянной, неотразимой настоятельностью, которую не может пропустить мимо ушей человек, в ком осталась хоть капля жизни. Он с упрямой настойчивостью звучал раз за разом, с каждым мгновением делаясь все громче и громче, пока наконец что-то не проникло во тьму, окутывавшую Рейнольдса. Оно приподняло самый уголок этого савана и позволило ему на мгновение узнать голос. Это был хорошо знакомый ему голос, но таким он его никогда не слышал. До него смутно дошло, что это голос Янчи, и Янчи что-то кричал ему снова и снова.

– Держите голову выше! Ради бога, не опускайте голову! Держите голову выше, не опускайте голову! – повторял и повторял он, словно это были слова какой-нибудь безумной молитвы.

Не размыкая век, медленно, трудно, один мучительный сантиметр за другим, Рейнольдс поднял голову с груди, словно это был страшно огромный груз, пока затылок не уперся в высокую спинку кресла. Некоторое время он оставался в этом положении, пытаясь отдышаться, как бегун на длинную дистанцию в конце изнурительного забега, а затем его голова снова стала клониться вниз.

– Держите голову! Я же сказал, не опускайте ее! – Слова Янчи звучали как команда, и Рейнольдс вдруг ясно и отчетливо понял, что Янчи хочет передать ему, поделиться с ним той фантастической силой воли, которая позволила ему выбраться с Колымы и вернуться живым через нехоженые морозные пустынные пространства Сибири. – Говорю вам, держите ее! Вот так лучше, так лучше! А теперь откройте глаза и посмотрите на меня!

Рейнольдс открыл глаза и посмотрел на него. Казалось, кто-то накрыл глаза Рейнольдса толстой свинцовой оболочкой – такое усилие пришлось ему приложить, но он все-таки разомкнул веки и рассеянным взглядом окинул погруженный во мрак подвал. Сначала он ничего не увидел и подумал, что ослеп, перед глазами лишь плыл какой-то мутный туман, а потом вдруг понял, что это и есть мутный туман, вспомнив, что каменный пол на пятнадцать сантиметров залит водой и весь подвал обвит паровыми трубами: парная, влажная жара, хуже любой турецкой бани, в которой ему когда-либо пришлось побывать, была частью применяемых к ним методов.

Наконец, как будто сквозь запотевшее матовое стекло, он увидел Янчи. Тот сидел метрах в двух с половиной от него на точно таком же стуле, как и Рейнольдс. Голова Янчи непрерывно качалась из стороны в сторону, челюсти все время двигались, кисти связанных рук то судорожно разжимались, то сжимались – так Янчи пытался снять накопившееся напряжение, изощренно нагнетаемое мучительное возбуждение своей взвинченной нервной системы.

– Михаил, не давайте голове снова упасть, – настоятельно посоветовал он. Даже в этом тяжелом состоянии Рейнольдса поразило, что Янчи назвал его по имени – впервые за все время, – произнеся его так же, как дочь. – И ради всего святого, не закрывайте глаза. Не позволяйте себе расслабиться, делайте что угодно, не давайте себе расслабляться! У действия этих чертовых химикатов есть свой пик, переломный момент, и если вы его выдержите… Не расслабляйтесь! – вдруг закричал он.