Книга Снежный феникс, страница 37 – Рона Рэйн

Я достала её с такой бережностью, словно держала в руках дыхание самого Арона.

– Люблю тебя, – прошептала я, касаясь искры губами.

Слёзы упали на мерцающую поверхность. И тогда искра едва потеплела, затрепетала, словно отвечая. Словно он действительно слышал, словно он действительно успокаивал меня сквозь грань миров.

Скрипя зубами, я положила тёплую искру на сапфир.

В тот же миг, когда все артефакты, оказались вместе, алтарь вспыхнул. Искра начала пульсировать, и с каждым ударом по моей коже пробегали волны жара и холода.

В груди появилось странное чувство – будто что‑то во мне тянулось наружу, рвалось на свободу. Сердце заколотилось так, будто его подгоняло невидимое течение, будто оно пыталось вырваться из рёберной клетки.

Уши заложило от резкого звука – негромкого, но пронзительного, как звон тысячи хрустальных нитей. Я упёрлась в алтарь руками, тяжело дыша. Все нервы внутри болезненно натянулись, будто струны, готовые лопнуть. Кости затрещали, словно лёд под ногами, когда мороз проникает в самую сердцевину.

Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. И даже сквозь сомкнутые веки увидела вспышку – ослепительный свет, разорвавший тьму.

Мир растворился.

– Мам! А зачем тебе эта корона?

Мы с мамой сидим в тронном зале – сердце нашего дворца. Сводчатый потолок, украшенный затейливой резьбой, уходил ввысь, будто стремился дотянуться до звёздного неба. По обе стороны трона возвышались хрустальные колонны – они преломляли свет так, что казалось, будто сотни миниатюрных солнц танцуют вокруг нас. Их блики скользили по полированному мраморному полу, складываясь в причудливые узоры, которые менялись с каждым движением воздуха.

Мама в своём серебристо‑голубом платье сидит на троне, и её корона – словно ледяная звезда – переливается всеми оттенками синего и белого.

– Это не просто корона, милая, – отвечает она мягко. – С помощью неё я могу удерживать магию в этом мире. Она – нить, связывающая нас с духами, с землёй, с самим дыханием Севера.

Я внимательно разглядываю синий камушек в центре короны – он мерцает, будто живой, и мне кажется, что внутри него танцует крошечная снежинка.

– А если она случайно разобьётся? – спрашиваю я, и в груди сжимается от тревоги.

Мама смотрит на меня, и в её глазах – спокойная, глубокая мудрость.

– Магия умрёт.

– А ты? – выдыхаю я, закусывая губу. Сердце замирает в ожидании ответа.

– И я вместе с ней, – говорит она просто, будто говорит о чём‑то обыденном.

Выхватываю подушку, на которой сижу, и бегу с ней к маме.

– Вот, – кладу ей её на колени. – Положи её сюда, чтобы с ней что‑нибудь не случилось!

Мама тихо смеётся, её глаза светятся тёплым голубым светом, и она ерошит мои белоснежные волосы. От её прикосновения по спине пробегает приятное покалывание – будто снежинки ласково касаются кожи.

На Севере у всех белоснежные волосы – они сияют, как первый снег под звёздами, переливаются серебром в лунном свете. Только у гарпий волосы серые, будто покрытые пеплом или грязью, словно сама природа отметила их как чужаков в этом царстве льда и магии.

– Её просто так не сломать, – говорит мама, и в её голосе звучит спокойная уверенность.

– Вот вы где!

Мы с мамой поворачиваем головы на голос и видим папу, входящего в тронный зал. Он уверенно шагает к нам, и его белоснежные волнистые волосы, собранные в низкий хвост, мягко переливаются в свете хрустальных светильников.