Книга Измена. Отпусти меня, страница 3 – Ева Кострова

Повернув голову к мужу, я увидела его застывшее, смертельно бледное лицо, на котором застылопотрясение, смешанное с отчаянным раскаянием и полнейшей безысходностью, словно перед ним разверзлась пропасть.

Видео оборвалось, оставив после себя тяжёлое, давящее ощущение и немой ужас, будто на всех разом обрушился ледяной дождь, оставивший лишь осколки прежних надежд и грёз, разлетевшихся вдребезги. Гости испуганно переглядывались, тихо перешёптываясь, боясь нарушить напряжённую, болезненную тишину, наполнившую зал до краёв, сделав его невыносимым.

Мир перед глазами расплывался, рушился на части, словно карточный домик, сердце было разбито вдребезги, разлетаясь острыми, мучительными осколками, каждый из которых вонзался всё глубже и больнее. Мучительная, непереносимая боль пронзила меня насквозь, как будто зазубренный край раскалённого стекла вошёл прямо в душу, разрывая её.

— За что? — вырвался из моей груди шёпот, полный боли и растерянности, обращённый к ухмыляющейся, торжествующей Рите, чьё лицо исказилось в злорадной гримасе.

— А почему только у твоего ребёнка должен быть отец? — хищно сверкнули её глаза, и голос зазвенел надменно и вызывающе, словно колокол, возвещающий о победе. — Чем мой малыш хуже?

— Какой... малыш? — слова с трудом слетели с моих онемевших губ, едва различимые в оглушительной тишине. Взгляд беспомощно метался между Ритой и мужем, ища хоть тень опровержения, хотя бы крупицу спасительной неправды, способной остановить это падение. — Стас?.. — голос мой сорвался, сломался на острие предательства, став хриплым, почти детским, полным боли.

Он молчал. Молчание было мучительнее любого крика, оно раздирало, разъедало изнутри, словно кислотой обливало кровоточащую рану, которую он сам и нанес, не дрогнув. Стас не оправдывался, не отрицал — просто стоял, потупив глаза, будто осужденный на плахе, ожидающий приговора.

— Доченька... — раздался знакомый, дрожащий голос. Это была мама. Она резко возникла рядом, словно инстинктом почуяв беду, надвигающуюся на меня. — Пойдём, выйдем, тебе нужно на воздух. Здесь воняет... похабщиной и блядством.

— Антонина Петровна! — вспыхнула Рита, в голосе которой звенела фальшивая обида, показное возмущение. — Я не позволю вам оскорблять меня!

— Тебя?! — глаза мамы метали молнии, а голос сорвался в яростный шёпот, за которым скрывалась едва сдерживаемая боль, глубоко засевшая в её сердце. — Да тебя убить мало за такое. Ты словно саранча, Рита. Вторглась в дом, где тебя кормили, поили, принимали с любовью… И разрушила его до основания. Чего ради? Чтобы отнять у моей дочери всё, ради чего она жила, всё, что было для неё дорого?

Мама крепко прижала меня к себе, обхватив дрожащими руками за плечи, и начала гладить по спине, словно пыталась удержать меня от падения в пропасть, в которую уже летело моё сердце, разбиваясь о невидимые скалы.

— А ты, Стас, — её голос стал металлическим, резким, словно удар плети, хлестнувшей по воздуху. — Что же ты наделал? Как ты мог так поступить, забыв обо всём? Твой собственный ребёнок в данную секунду находится под сердцем у твоей жены… девочка… твоя дочь, которую ты так ждал...

— Мам, она ведь тоже… беременна, — эти слова рвались наружу с неимоверным усилием, будто проходя через плотный комок, застрявший в горле. Язык прилип к нёбу, а мир вокруг закружился в тревожном, мутном водовороте, грозя затянуть меня с головой в бездну отчаяния.