Книга Измена. Отпусти меня, страница 90 – Ева Кострова

Её волосы блестели на солнце, словно золотые нити, лёгкое пальто обнимало её идеальную фигуру, а улыбка была искренней, неподдельной, такой, какой я никогда не могла бы из себя выдавить.

Рядом с ней, словно верный пёс, шёл Стас. В его глазах я видела обожание, нежность, благоговение, которых он никогда не дарил мне, даже мимолетно. Это был взгляд, полный всепоглощающей любви, которую я мечтала получить, но так и не получила.

И тут я заметила детей. С ними были двое. Девочка лет трёх, с длинными светлыми косичками, которые подпрыгивали при каждом её шаге, держала Стаса за руку и звонко смеялась, её смех, похожий на колокольчики, разносился по улице, отравляя мне слух.

А в коляске, которую катила Эльвира, сидел мелкий пацан, укутанный в дорогие одеяльца, его крошечные ручки мирно покоились на перекладине. Ещё один. Ещё один выродок, которого она родила ему.

Всё внутри меня сжалось, превращаясь в тугой комок ненависти и жгучей зависти, который давил на грудь, не давая дышать. Мой взгляд скользнул по их счастливым, безмятежным лицам, по их дорогим, чистым одеждам, по уверенной походке, словно они владели всем миром, и я почувствовала, как меня накрывает волна ярости, такая сильная, что я едва удержалась, чтобы не закричать, не вырваться из-за прилавка и не броситься на них.

— Смотри, мам! — прошипела я, тыча грязным пальцем в их сторону, словно желая навлечь на них проклятие. — Смотри, это же дрянь Элька и мой Стас! Они счастливы… Счастливы, понимаешь?!

Мать подняла голову, её вечно недовольное лицо исказилось в гримасе удивления, а затем и злобы, не уступающей моей, её глаза сузились, а губы скривились. Она посмотрела на счастливую семью, а потом перевела взгляд на меня, будто сравнивая.

— Ох ты ж… — только и выдохнула она, словно из неё выбили воздух. — Страшная-то она какая. Посмотри на неё! Ты у меня краше в сто раз, Риточка. Куда ей до тебя!

Её слова, призванные утешить, лишь ещё больше разожгли мою ярость. Краше? К чему мне моя красота, если я стою в этой грязи, а она порхает, словно бабочка, рядом с моим мужчиной и его детьми?

Они прошли мимо, не заметив нас, не удостоив даже мимолётным взглядом. Для них мы были невидимыми, частью серой, безликой массы, которую онидаже не удосуживались замечать. Мы были пустотой, тенями на обочине их сияющей жизни. И это добило меня окончательно. Это было хуже любого оскорбления, хуже любой пощёчины.

Я смотрела им вслед, пока их счастливые силуэты не скрылись за поворотом, растворяясь в серой пелене дня, и в моей груди разгорался пожар, настоящий адский огонь.

Всё, что я так усердно разрушала, всё, что, как мне казалось, я отняла у Эльвиры, теперь обернулось против меня, словно бумеранг, ударивший с удвоенной силой. Они были счастливы. Счастливы без меня, вопреки мне.

А я… я стояла здесь, на этом проклятом рынке, в окружении гнилых фруктов и вонючих овощей, моя жизнь была такой же гнилой и беспросветной, как эти отбросы, которые я продавала.

Руки задрожали, и я случайно смахнула с прилавка несколько яблок. Они покатились по грязному асфальту, собирая пыль и мусор, словно моя собственная жизнь, которая катилась по наклонной.

— Ну что ты наделала, бестолочь! — взвизгнула мать, толкая меня в спину, её голос был полон отчаяния и злости. — Мы теперь за них и копейки не выручим!

Я не ответила. Просто смотрела на валяющиеся яблоки, на свои грязные, потрескавшиеся руки, на этот проклятый рынок, который стал моей тюрьмой, моей клеткой без права на выход.

И тогда я поняла: я проиграла. Проиграла по всем статьям. И этой боли, этой злобы, этой зависти, похоже, не будет конца. Они будут терзать меня вечно, пока я не сгорю дотла.