Книга Танго с Пандорой, страница 56 – Ирина Дегтярева

— Не преувеличивай их возможности.

— Это я еще преуменьшаю, — вздохнул Иван и спросил с волнением: — И что вы намерены делать, как реагировать на их требования?

— Узнаешь из прессы, — отшутился куратор. — Хотя тайны большой нет. Пять-шесть человек руководство страны, может, с нашего одобрения и выдаст, но тактика будет направлена на затягивание, замыливание вопроса.

После истории с включением его в черный список Иван затаился на какое-то время, но когда он все-таки вышел на связь, то узнал, что Центр намеренно включил его в этот список, считая, что таким образом дополнительно обезопасит его, возможно, позволит продвинуться по иерархической лестнице, поднимет ставки. Иван считал идею бредовой и неподготовленной. «Могли со мной посоветоваться, — передал он через связного. — Список обратил на меня излишнее внимание руководства, вызывал подозрения в неискренности. В Кронштадте я, по их мнению, мог играть в восстании гораздо более значимую роль. Необходимо подкрепить данную легенду, но деликатно, не в ближайшее время, а выждав паузу».

Поскольку шифровки из Центра приходили без подписи Павла Ивановича, Иван догадывался, что это не его инициатива, а чья-то еще.

Операция прикрытия началась, когда границу с Финляндией спустя два месяца перешел один из участников Кронштадтского мятежа, прятавшийся от властей в окрестностях Петрограда все это время. Когда его допрашивали, он упоминал некоего Ивана, который руководил большой группой мятежников и очень пылко агитировал, причем не за то, чтобы вся власть перешла Советам, а за то, чтобы Советов вовсе не существовало. Перебежчик довольно долго не желал описать этого таинственного Ивана, и только когда ему показали фото Крата и пригрозили выслать обратно в СССР, он признался, что на фотокарточке тот самый Иван.

После опознания состоялся пристрастный разговор Ивана с куратором, напоминающий жесткий допрос. Пришлось «признаваться», что в самом деле никогда не был сторонником большевиков и их доктрины, вел подпольную и подрывную деятельность, но не слишком высовывался. Воспользовался ситуацией с мятежом, чтобы убежать за кордон. А признаваться здесь в этом не стал, поскольку опасался негативной реакции своих товарищей по несчастью. Это потом, когда он уже рассказал куратору первоначальную версию о своей роли в мятеже, ему стало известно, что многие его соратники по революционному комитету легко отказались от своих убеждений и примкнули к белоэмигрантским группировкам, а некоторые попросту уехали подальше от границы с Советской Россией — кто во Францию, кто в Румынию, а кто-то даже пересек Атлантику в поисках лучшей доли, уже не думая ни о какой политике, лишь бы выжить, не загнуться с голоду. В тот момент начинать откровенничать об истинной своей позиции было неуместно и, мягко говоря, опасно. Финские контрразведчики могли не понять — солгавший однажды, солжет дважды. Утрата доверия в данной ситуации это не просто потеря заработка, но, может, и жизни. К тому времени он слишком много знал, чтобы его просто банально лишить полученного гражданства и депортировать. Ему-то оказали милость небывалую, сразу даровали гражданство, минуя стадию «вид на жительство», а он не оправдал.

— Слабовато! — заметил куратор, выслушав его внимательно, но скептически. — В том, что ты большевик, ты признавался охотно, а в том, что против советской власти, — нет. Где логика?