Книга Танго с Пандорой, страница 54 – Ирина Дегтярева

Мирный договор в Тарту являлся лишь ширмой, маскирующей переход открытой войны в войну тайную, во всяком случае для финнов. Кроме того, англичане активно участвовали в подготовке диверсионных групп и заброске агентов, которые должны были затаиться на длительный срок. Также и американцы и французы. Финны на всю эту активность под их носом закрывали глаза, рассуждая, по-видимому, что им меньше затрат, а в случае успеха они все же соседи с Россией, а не американцы и европейцы, а значит, получат территории именно они.

Такое взаимодействие двух разведок, влияние англичан на финнов, говорило уже не столько о нелюбви Финляндии к России, освободившей их от шведов, сколько о сговоре.

Больше века, почти что два, если учесть, что юго-восточная часть Финляндии отошла к России еще в 1743 году, она была территорией России — Великим княжеством Финляндским, имевшим все преференции, какие только возможно. Даже свою валюту. К тому же финны испытывали лишь радость от освобождения от шведского гнета. Более того, им передали земли Выборгской губернии. Не будь России, так бы и жили они под тяжестью шведской короны.

Организации эмигрантов умело использовали для якобы торжества контрреволюции, на самом деле их руками готовили почву для очередной интервенции, получали ценные разведданные.

Работа с ними на территории Финляндии давала советскому Центру необходимую для предотвращения терактов информацию. Однако основной задачей Ивана оставалось проникновение в генштаб Финляндии либо самому, или, вероятнее всего, посредством надежного агента из числа офицеров генштаба, с коими он регулярно контактировал.

Он нарабатывал связи, но эти связи ни на шаг не подводили его к успешной вербовке. С Иваном общались лишь официально. Не намечалось никакого сближения ни с одним офицером финской военной разведки. Финны производили впечатление людей мрачных — то ли суровый климат, то ли профессия накладывала отпечаток. С ними как на минном поле. Лишняя улыбка, демонстрация симпатии — воспримут как заискивание или попытку втереться в доверие. Иван выбрал тактику невозмутимости и отстраненности. Он всячески давал понять, что не намерен общаться ни с кем на неформальные темы, только по делу. И это работало. Его ненавязчивость вызывала симпатию, а чрезмерная замкнутость будила любопытство у людей и из Полиции безопасности, и из генштаба.

Его куратор Йоонас как-то между делом сказал, что кронштадтское дело живет и процветает. Сбежавшие в Финляндию матросы и офицеры, как и Иван, охотно пошли на сотрудничество. У них остались во флотской среде связи, и финская контрразведка и белоэмигрантское подполье планировали умело их использовать.

Куратор заговорил об этом тогда, когда Иван мимоходом сказал, что он обычный матрос и ему не светит серьезная карьера ни в финской контрразведке, ни по военной линии. На что куратор, усмехнувшись, возразил, что и писарям, может статься, придется играть ключевые роли в ближайших событиях и борьбе с красной заразой.

Как позже из Центра узнал Иван, речь шла о Петриченко, старшем писаре с линкора «Петропавловск», председателе Кронштадтского временного ревкомитета, который вышел на связь даже с Врангелем. Петр Врангель всячески подталкивал матросов к борьбе с красными. Организовывал в Петрограде террористические ячейки.